А тут происходило нечто необъяснимое — внезапно палач почувствовал, что волны разыгравшегося шторма захлестывают его с головой, он потерял узду и уже не управляет событиями; скорее наоборот, он думает теперь прежде всего о том, как бы выплыть и уцелеть во что бы то ни стало.

Кроме того, пугало неожиданное обстоятельство — сидевшие в гёрусском каземате разбойники, обычно очень храбрые лишь темной ночью на дальних тропах и терявшие весь боевой задор в стенах тюрьмы — здесь никак не хотели забыть свои привычки, и их боевой дух был поразительно высок. Если кто-либо вдруг пасовал и начинал лебезить перед Татарыбеком — пристальные взгляды остальных как бы холодной водой отрезвляли слабодушного и тот брал себя в руки.

Каждый в одиночку и все же все вместе сражались узники за свое человеческое достоинство. И побеждали!

Тон всему, конечно, задавала «кавказская орлица» — Гачаг Хаджар. О ее мужественном поведении среди заключенных ходили легенды. Каждая ее успешная стычка с надзирателями в мгновение ока становилась известной всем, словно не толстые каменные стены разделяли здесь людей; а легкие перегородки из тонкой кошмы, за которыми немудрено услышать каждое слово, даже произнесенное шепотом.

Когда Татарыбека призвали к высокому начальству и объявили о возлагающемся на него поручении — навести порядок в гёрусском каземате, он рассыпался в заверениях, что выполнить это — для него раз плюнуть. Но дни шли, а изменить хоть что-либо жестокий Татарыбек был совершенно не в состоянии. Он стал плохо спать по ночам, его мучали кошмары, и дошло дело до того, что пришлось обратиться за помощью к извечному соучастнику — фельдшеру.

— Дай-ка мне, братец, какого-нибудь зелья, чтобы спать ночью, не просыпаясь…

Фельдшер развел руками:

— Мне тоже давно уж сон нейдет.

— Да что так?

— Одно и то же нас гложет, господин начальник.

— Что же нам спать не дает, по-твоему?

— Огонь разгорается все ярче, господин мой…

— Ты говоришь о тех огнях, которые вспыхивают поздно ночью у троп, ведущих через перевалы? О таинственных кострах хорошо видных отсюда, из Гёруса?

— Можно и так сказать, господин начальник тюрьмы.

— А если ты зря паникуешь? Если это мирные костры пастухов?

— Нет, господин мой, не обманывайте себя! Это страшные костры, и их с каждой ночью становится все больше.

— О чем же они говорят, по-твоему?

— О том, что большая сила собирается на выручку «кавказской орлицы»! А она не где-нибудь, здесь, за стенами, которые мы обязались защищать.

— Ну, и пусть так! Пусть собираются в горах шайки разбойников! Что ж, генерал-губернатор на них не найдет управу?

— Да вы и сами знаете, 'господин мой, что генерал-губернатор совершенно бессилен.

— Тогда нам нужно самим действовать, пока не поздно. Подсыпь этой орлице, как я тебе уже говорил, такое зернышко, которое она склюнет — и отдаст богу душу…

— Не получается, господин мой.

— Почему?

— Надо полагать, что не клюнет она отравленного снадобья.

— Так надо заставить!

— Сделаем…

— Когда же?

— Да вот побывает у нас генерал-губернатор, потом, потом…

— А если генерал заставит нас усадить Хаджар в фургон для перевозки арестантов и отправить ее в другую тюрьму? И нам повелит сопровождать ее в качестве конвоя?

— Вряд ли он это сделает. Он и сам не слепой, он тоже видит костры, горящие вдоль всех дорог от Гёруса до Шуши.

— Чего ж ему опасаться?

— Того, что мы упустим Хаджар, и император велит снять с генерала шкуру, набить ее сеном и сделать из нее чучело, на которое, кстати, наш генерал-губернатор уже очень похож.

Услышав это, Татарыбек нервозно потянулся и заметил:

— Сколько лет служу в тюрьмах, ничего подобного никогда не видывал. Но делать нечего. Тут уже наши головы ставкой в игре.

— Вполне согласен с вами, господин начальник.

— Но до появления здесь у нас губернатора, которое может последовать в любой день, нам ничего предпринимать рискованного не стоит.

— Генерал-губернатор так долго собирается…

— Видно, страх его обуял!

— И потом он понимает, надо полагать, что его приезд в тюрьму — признание важности той, которую он собрался здесь навестить, признание ее значимости…

— А может, он понимает все не хуже нас, и от этого ему еще горше приходится, чем нам, его маленьким слугам.

— Вы правы, господин начальник. После его посещения слава «кавказской орлицы» приобретет новые крылья и тогда…

— Что?

— А то, что попробуйте тогда уморить ее! Подымется такой шум, что небу тошно станет!

— Тогда нужно действовать немедля! Фельдшер опустил глаза.

— Что ж ты молчишь, плут?

— Если правду сказать, боюсь я, господин начальник. Никогда не боялся, а тут боюсь.

И тут прибежал вдруг стражник с неожиданным известием:

— Едут! Его превосходительство генерал-губернатор едут сюда!

Пока строилась стража у ворот тюрьмы, чтобы принять с почетом важного гостя, Татарыбек и фельдшер все поглядывали друг на друга и думали одно и то же:

— Опоздали! Ах, опоздали! Не нашли в себе должной решимости исполнить сразу поручение, данное свыше, дабы вернуться потом в Петербург за наградами, почестями и новым, почетным назначением. Теперь все станет намного сложнее…

Конечно! Решись они на преступление еще вчера — и, смотришь, сегодня у бездыханного трупа орлицы сошлись бы два стервятника, довольные исходом, и Татарыбек положил бы на шею подручного свою красную руку с толстыми пальцами, похлопал бы вечно пьяного подручного — ай да молодцы мы! Хорошо провернули дело! А теперь…

Служители тюрьмы замерли в неровном строе у дверей каземата, пожирая глазами приближающееся начальство. Аллах его знает, выглядывал ли заранее генерал-губернатор из своей коляски, чтобы оценить их выправку и прилежание видит начальство или не видит, подчиненному все равно надобно стоять на фрунт и тянуть руки по швам. Пройдет генерал мимо, не взглянув — проводи его верноподданническим взглядом, не дыша от восторга; взглянет на тебя — замри и жди, не угодно ли будет его превосходительству к тебе обратиться с вопросом. Ежели выпадет тебе такая честь — отвечай кратко и по существу, не выпадет — не вздумай сам- подать голос!

Все эти истины уже давно въелись в кровь и плоть людям, много лет тянувшим лямку царской службы, но Гачагу Наби, затесавшемуся в их ряды, было явно не по себе. Ему странно было представить себе, что может человек всю жизнь находиться в столь униженном состоянии и даже не понимать всю глубину своего падения.

Никогда Ало-оглы не приходилось быть в столь ужасном положении… Поэтому каждую секунду он говорил себе, что сейчас он не Наби, гачаг и удалец, а сторож Карапет, в руках у которого не меткое ружье и не поводья неутомимого рысака, а ключи от камер, в которых заперты, словно звери, достойные и хорошие люди, что особенно важно, в этой связке и ключ от двери, ведущей к мрачному каменному мешку, где томится любимая и несравненная Хаджа.

Поэтому Гачаг Наби делал все то же, что его соседи по строю. Ни один человек не должен был узнать, что не забитый ключник стоит рядом, а неукротимый лев, надевший по необходимости на недолгое время презренную шкуру барана. Это было необходимо не только потому, что распознавший сразу поднял бы крик и Ало-оглы пришлось бы немедленно защищаться и спасаться бегством, но особенно было опасно, если бы враг оказался не только наблюдателен, но и умен, и раскрыл бы обман уже тогда, когда вся губернаторская свита оказалась бы за запертыми воротами каземата, откуда и бежать невозможно.

Наконец, была еще и такая опасность, что Ало-оглы узнал бы кто-нибудь из праздных обывателей, и пошла бы гулять по свету молва, обрастая достоверными подробностями, о том, что храбрый Ало-оглы продался генерал-губернатору и теперь служит у него надсмотрщиком в тюрьме, в чем может убедиться каждый, кто пойдет и посмотрит на вытянувшихся в служебном рвении тюремщиков, нетрудно там высмотреть Ало-оглы и убедиться в свершившемся собственными глазами.