Собственно, зоркие государственные деятели, а также наиболее дальновидные из купцов и промышленников понимали, что дела идут из рук вон плохо. Но всей глубины наступающего кризиса и они не представляли себе. Все казалось, что как бы ни было худо, в конце концов так или иначе обойдется. Не обошлось!

Но об этом узнало уже следующее поколение.

Естественно, Ало-оглы не представлял себе, какие силы вызвали к жизни те мощные токи народного брожения, которые вынесли его на поверхность. У него было свое понимание жизни. Он знал, что сейчас для него важнее всего вызволить из тюрьмы Ханали-кызы. И при этом нужно опираться на собственное мужество, волю и решимость, умение провести врага и оставить его с носом. Взвешивая все так и этак, он снова и снова приходил к выводу о том, что многое зависит от удачи в затее с подкопом, который его друзья вели под каземат.

Между тем и над столь ревностно лелеемым планом подкопа уже нависала серьезная опасность.

Дело в том, что новый начальник тюрьмы Татарыбек, был хорошо обученным сыщиком. Он с великим усердием окончил специальное учебное заведение в Петербурге; потом много лет служил в самых разных тюрьмах, пройдя все ступени должностной лестницы, и дело свое знал прекрасно.

Его много раз проверяли жандармы и крупнейшие специалисты из тайной полиции, и каждый раз приходили к выводу, что лучшую ищейку найти трудно.

Татарыбек не брезговал выполнять любые поручения. Ему случалось по специальному заданию отравлять в карцерах неугодных, навещая их в облике тюремного врача; он выдавал себя то за христианина, то за мусульманина, чтобы втереться в доверие к своим «подопечным», равно искусно обращаясь и с четками, и с библией. А уж кто он на деле, шиит или суннит — это он, пожалуй и сам не знал. Искусно лавируя между представителями и приверженцами этих двух враждующих мусульманских течений, он исполнял намаз трижды в день, если находился среди шиитов, или пять раз, если за ним следили глаза суннитов, издавна уверенных в том, что это нужно, делать так и только так.

Был ли он истинным сторонником самодержавия? Трудно сказать. Был только один человек на свете, которого Татарыбек любил преданно и самозабвенно — это он сам. Тщеславный и честолюбивый, жадный до почестей, наград и денег, он ни перед чем не остановился бы, дабы достичь очередной ступени на лестнице, ведущей вверх, к чинам и богатству. Златовласый гигант, косая сажень в плечах, он мог одним ударом убить каждого, кто стал бы на его пути, мог пресмыкаться перед карликом, облеченным властью.

В гёрусскую тюрьму Татарыбек был послан отнюдь не за тем, чтобы навести в ней дисциплину. Это было, так сказать, лишь поводом для его назначения.

Истинной его задачей было организовать исчезновение навеки без суда и следствия тех, на кого указали бы ему власти. Было оговорено, что как он этого добьется — дело, которое касается исключительно его одного. А любая бумага за его подписью будет принята в верхах, как вполне обоснованное объяснение любых, самых невероятных происшествий в тюрьме.

Грубый, неотесанный, похожий на лешего из страшных сказок, Татарыбек наводил ужас на всех, кто оказывался в его руках. Правда, при случае он мог говорить и сладко, как лис. Но это уменье ему редко приходилось пускать в ход.

При переводах из одной тюрьмы в другую Татарыбека непременно сопровождал фельдшер, уже давно ставший его правой рукой и соучастником всех его преступлений. И если Татарыбеком двигала корысть и жажда власти, то фельдшер, похоже, находил наслаждение в том, чтобы сеять зло.

И вот этим двум палачам, не знавшим ни жалости, ни сострадания, было отдано приказание извести «кавказскую орлицу».

Неважно, что с ней случится на самом деле! Но не позже, чем через несколько дней власти ждали от начальника тюрьмы объяснительной записки, в которой сообщалось бы о том, что заключенная Хаджар Ханали-кызы не вынесла разлуки со свободой, не смогла привыкнуть к тюремному распорядку и дисциплине и, угасая под тяжестью совершенных ею грехов и преступлений, отдала душу единому аллаху.

О том, как следует поступить с трупом преступницы, будет направлено специальное указание. Пока же — необходимо, не теряя времени, затушить этот неуемный огонек, к которому тянутся все страждущие свободы; необходимо, чтобы смолкли складываемые о разбойнице песни и легенды…

В какой бы тайне ни сохранялось готовящееся преступление, Карапет сумел распознать грозные предзнаменования и решил принять свои меры. У него был тайник, где он припрятывал для Хаджар хлеб, сыр и пучок кинзы. Так они и уговорились. «Кавказская орлица» безропотно принимала из рук дежурного надзирателя жестяную миску с тюремной баландой, а потом осторожно выливала ее, зная, что к ночи верный друг доставит ей скромное пропитание. И каждый день, заглядывая в глазок тюремной камеры, Татарыбек с удивлением убеждался, что Хаджар не слабеет, не бродит из угла в угол, изможденная болью и судорогами, а полна энергии, и глаза ее блещут так же непримиримо.

Тогда он подступал к своему подручному-фельдшеру с расспросами:

— Слушай, а что это на нее твой яд не действует?

— Видно, организм такой сильный, начальник! — пожимал плечами тот.

— Ну, так всыпь ей побольше!

— Никак нельзя. Труп вспухнет и пойдет пятнами. Тогда не удастся скрыть отравление.

— Да — черт с ним!

— Нет, так нельзя. Молва об этом обязательно пойдет. А здесь кругом горцы, народ дикий. Боюсь, что потом нам несдобровать даже за самыми крепкими запорами.

— Бог не выдаст…

— Но может найтись умник, который обратится к суду. И даже за границей! Все обнаружится.

— Черт с ним, говорю тебе еще раз! Фельдшер улыбнулся мрачно;

— Нет, господин начальник. Я человек грамотный. Понимаю — как жареным запахнет, власти тут же нас отдадут на растерзание. Дескать, мы ничего не знали, не ведали, а вот вам два злодея, судите их, как хотите.

— Ну, что ж, не будем спешить. Но ты все же хоть немного, но прибавь своего зелья!

— Нет нужды. И так скоро дело пойдет к концу.

— Что значит — скоро?

— Ну, дней десять — это самое большее.

Татарыбек прошелся по кабинету, потер ладонью мясистый лоб, изборожденный толстыми складками.

— Боюсь, поздновато.

— Почему?

— Губернатор ничего не знает о поручении, которое нам дали сверху! Вдруг надумает перевести пленницу куда-нибудь в другое место — и тогда она ускользнет из наших рук.

— Да некуда ее перевести в Гёрусе!

— Не одна гёрусская тюрьма в Закавказье. И Гянджа есть, и Закаталы, и Тифлис.

— Что же раньше ее не отправили куда подальше?

— Боится губернатор, что отобьют ее по дороге. Стража очень уж не надежная и трусливая.

Не знали заговорщики, что их разговор слышит кто-то третий, кто притаился за неплотно прикрытой дверью. Этот третий, конечно, был Карапет, правая рука Гачага Наби. И в тот же день Хаджар знала о том, какая над ней нависла угроза.

— Как хочешь, Карапет, но ты должен сегодня же все рассказать Ало-оглы!

Карапет пришел, в замешательство:

— А если я не смогу? Не смогу вырваться, Хаджар-ханум?

— Так пусть Айкануш сообщит в Кафане сыну Ало, что в каземате в мою еду подмешивают яд.

Разве можно было ждать? Очень скоро ключник каземата донес страшную весть до Кафана, Айкануш передала ее через преданного кузнеца Томаса — Аллахверди. И вскоре Гачаг Наби уже знал о том, какой страшной опасности подвергается его Хаджар. Но что мог поделать Ало-оглы, если единственный путь, который мог вызволить Хаджар из заключения — подкоп — еще не был готов?

Однако, понял Гачаг Наби и другое — если Хаджар знает о готовящемся преступлении, она сумеет принять и свои меры, чтобы хоть сколько-то продержаться. В крайнем случае, объявит голодовку, откажется от воды и еды. Уж лучше умереть от голода, чем от яда! Да до этого дело и не дойдет. Если только заключенные узнают о том, что происходит, о том, что Хаджар отказалась от пищи, то они снова поднимут такой бунт, что тюремщикам несдобровать. Тогда волей — неволей — все секреты вылезут наружу, и весь Кавказ будет гудеть, взволнованный известием об ужасном преступлении царизма. Тут уже никто не захочет оказаться втянутым в темную историю и продолжать черное дело, которое сейчас делается в полной тайне.