Ведь как ни скрывай, как ни скрытничай — что Гачаг Наби сам не увидел, о том обязательно ему донесут его удальцы. Ими, поди, весь Зангезур кишит. Это ведь кажется, что разбойников раз-два и обчелся. На деле здесь почти каждый разбойник, и, представься случай, — весь край подымется против империи.

Здесь хитростью надо, лукавством. Восток всегда славился хитроумной политикой, народ в этом деле искушенный, чтобы с ними ловчить-нужно быть сметливей лисы и змеи, вместе взятых. Когда-то генерал-губернатор это умел. Он четко знал: начинать надо с того, что подогреть и раздуть всегда тлеющие на радость врагам, чуть припорошенные золою лет очаги междоусобиц. А когда разгорится этот пожар — пожалуйста, бери тех, кого обуял священный гнев братоубийственной свары, — бери их голыми руками. Сейчас на. генерал-губернатора надежды нет. Все планы — и дальние, стратегические, и ближние — что сделать сегодня, а что оставить на завтра — все должно было рождаться в изощренном уме княгини.

Конечно, Клавдия Петровна щедро одарена богом. И красотой не обделена, и ум есть, и характер. Но война — не придворная интрига, к дыму и пороховой гари надо привыкать с младенческих лет, как это выпало, например, на горькую долю Хаджар. А княгиня росла в родовой усадьбе, среди нянюшек и гувернанток; ее не искусству боя учила жизнь, а хорошим манерам, языкам — живым, чтобы романы читать — по-английски и по-французски — и мертвым, дабы приобщиться к вечно не стареющей мудрости эллинов и латинян. Да что сейчас толку и с того, и с другого?..

Нет, дело это безнадежное. Единственный шанс у княгини — вернуть супругу веру в себя, утраченную, казалось бы, безнадежно. В этом нужно ставить на то немногое, что еще осталось ему по-настоящему дорого в жизни. А тут, несомненно, на первом месте любовь к красавице-жене. Только эта страсть удержала его превосходительство здесь, на этом берегу, иначе неминуемо попал бы либо на тот свет, либо в уютный дом, где кончают тихо дни свои тронутые умом состоятельные люди.

И верно: великая сила — женская красота! Впрочем, не будем отвлекаться…

Тяжелые дни, переживаемые княгиней, не уменьшили ее обаяния. Более того, страдания и раздумья придали ей особую, новую прелесть. Глаза ее, под которыми легли глубокие тени, горели, как две яркие звезды, стан стал еще стройнее, а беспокойство, испытываемое днем и ночью, сообщило ей особую живость и подвижность.

Сама княгиня прекрасно это понимала. И не раз, облачившись в роскошные, декольтированные на грани возможного вечерние наряды, только что доставленные ей из Парижа, она подолгу простаивала перед зеркалом, напевая что-то по-французски — тихонько, себе под нос, вертя в руках роскошную чайную розу, выросшую на самой любимой куртине губернаторского сада.

Длинные шелковые волосы Клавдии Петровны долго и любовно укладывала куафюрша, выписанная из Потсдама; тонкий аромат, который веял над нею, родился в центре Мадрида, на пропитанной жарким солнцем испанской земле. Ах, как прекрасна была княгиня!

Наряды менялись, само собой, каждый вечер. Но — что бы ни затевала в новый день губернаторша, никогда она не забывала накинуть на плечи, завязать кушаком или завить тюрбаном шелковый нухинский платок, знак и символ того, что должно было остановить в ее прихотливой судьбе столкновение с гордой дочерью ислама.

Нужно сказать, что обычно на красоту Клавдии Петровны, кроме нее самой, и полюбоваться было некому. Князь запирался в своих покоях и не выходил оттуда сутками.

В такие дни, когда крупные звезды, словно фонари, загорались в темно-синем небе Зангезура, красавица со вздохом бросала розу в окно и звала камеристку Аннет — раздеваться и готовиться ко сну.

Именно в такие вечера злоба и ненависть к неразумным кавказцам бушевали в душе княгини с особой силой. Иногда ей казалось, что пожар гнева испепеляет ее и она уже способна сама, собственной рукой изрубить мужа на части дамасским кл'инком, всегда висевшим у его изголовья в богато украшенных серебряными узорами ножнах. Да, именно так, изрубить на части, потом облачиться в генеральский мундир с золотыми эполетами и, приняв на себя радость и обузу повелевать краем, начать самой крестовый поход против негодных абреков. А что?

Отстучать депешу самому его величеству императору всея Руси! Напомнить о славных временах, когда не губернией — Россией правили умные и сильные женщины, принеся ей, если не золотой век, то мир и процветание! Так доверьтесь мне, ваше величество! Я не подведу! Рука моя не дрогнет!

Нет. Нельзя. Депешу доставит государю дежурный флигель-адъютант, положит перед ним, едко и угодливо улыбаясь; и на неминуемый вопрос — «а не сошла ли часом с ума наша южная Аврора?» ответит обязательно подленьким шепотком: «Именно так, ваше величество. Жара, дикость кругом — как же…»

Тогда — прощай все! Увезут Клавдию Петровну в золоченой карете, посадив слева и справа дюжих монахинь в крахмальных белых чепцах; увезут в дальний монастырь на Север — приходить в себя под мягким неярким солнцем, среди прибитых ветрами колючих сосен. Померкнет тогда золотой шелк тонких волос, пойдет морщинами гладкий лоб.

Нет. Еще раз нет. Так рисковать нельзя. А — смогла бы! И рука бы не дрогнула.

Есть единственный выход. Надо излечить сиятельного супруга. Нужно влить в него силы и решимость. Зажечь угасший огонь священной ненависти к врагам империи. Подтолкнуть к решению — нечего медлить! Пришла пора дать бой всем бунтарям и непокорным! Пора разбросать их окровавленные трупы по улицам Гёруса и не разрешать подбирать их в течение трех дней в устрашение колеблющимся! Пора спалить хижины разбойников и лачуги их приспешников.

А начинать надо с того, чтобы обезглавить проклятую шайку. Пока он с ними — на место одного казненного придут десять. Вместо сотен — тысячи соберутся!

Только — может, его и нет, этого пресловутого Гачага Наби? И не было? Может, это просто вымысел, легенда, мечта народная, которая приписала все геройские деяния века одному-единственному человеку?

Да, но Хаджар, томящаяся в цепях, в самой дальней камере сурового каземата? Уж ее никак вымыслом не назовешь. Вот она, рядом, можно призвать ее к себе, впиться в нее острым ненавидящим взором, скрестить свой надменный взгляд с ее ненавидящим… Ах, как было бы все просто, окажись происходящее легендой. Однако и мечтать об этом нечего. Не легенда, а живые люди, смелые, умные, воспетые в песнях и рассказах, которые передаются из уст в уста. Не разбойники они, а вожди, подымающие народ против того, что казалось непоколебимым. И самое странное — что не пали, конечно, но все же дрогнули несокрушимые веками стены от их, казалось бы, мизерных усилий…

Глава шестьдесят шестая

Хватит метаний, княгиня. Взгляните правде в глаза. И — решайтесь.

Пожалуй, напрасно обуревали княгиню столь трудные и тягостные размышления. Губернатору уже вряд ли кто мог помочь. Даже потрать он все свои сокровища, чтобы выписать со всех концов света самых искусных врачей и знахарей — никто не принес бы ему облегчения. Болезнь не считается ни с мундиром, ни с громкими титулами. Она приходит, не разбирая, и к нищим, и к королям.

И, раньше или позже — неминуемо увлечет свою добычу в сырую землю.

Сон и явь перемешались в усталой голове генерала. Звуки окружающего мира доносились до него все глуше. И отзыв его на них слабел с каждым днем.

Генерал понимал в душе, что княгиня Клавдия Петровна ведет отчаянную борьбу с ним и за него. Он не оставался вполне равнодушным, когда взгляд его останавливался на красавице жене, грациозно изогнувшейся в уютном кресле. И не мог не видеть, что чаще и чаще глаза её загорались не любовью, а гневом и ненавистью. К кому? Не к нему ли?

Вот сейчас ее взор обратился к висящей на стене дамасской шашке и искры вспыхнули в зеленых кошачьих глазах княгини. Почему? Может, ей почудилось, что шашка свистнула, взвизгнула у нее в руке и развалила пополам чью-то незадачливую голову? Но — чью?