Такая любовь — если врозь. А если вместе… Никогда Хаджар не уставала дарить другу доказательства своей верной, нежной и пылкой любви.
— Ты плачешь, любимая? — спрашивал Гачаг Наби, заглядывая ей в лицо. — Не пойму тебя! Нам так хорошо, и всегда глаза твои полны слезами. Почему?
— Сама не знаю, милый…
— А все же?
— Не знаю…
— Может, ты плачешь потому, что аллах не дал нам сына? Может, ты об этом грустишь, Хаджар?
— Нет, не потому…
— Ну, так что же?
— Сама не знаю, милый, сама не знаю…
Она и вправду не знала, что ответить. Может, потому, что именно в такие светлые минуты особенно чувствовала Хаджар, что она не воин, а женщина, которой жить бы около доброго мужа и теплого очага; может, потому, что приходило вдруг к ней понимание того, что именно этих счастливых мгновений оказалось слишком мало в ее бурной жизни…
Так или иначе, но каждый раз, когда восходящее солнце окрашивало золотистой охрой склоны зангезурских гор — и заставало красавицу под мохнатой буркой героя, — каждый раз Хаджар принималась расплетать и приводить в порядок спутанные за ночь черные пряди непослушных волос и слезы капали из ее глаз.
Но так рассудила судьба! Когда другая на ее месте в голос хохотала бы от счастья, Хаджар лила слезы; там, где надо бы поплакать — глаза ее оставались совершенно сухими. Вот и сейчас, за все время томления в неволе, Хаджар не позволила себе ни единого проявления слабости — враг не должен радоваться, глядя на нее!
Единственное, чего не могла представить себе «кавказская орлица», единственное, чего она никак не могла вообразить, — что есть на свете сила или ситуация, которая выдавит слезу из глаз Гачага Наби!
В этом его преимущество перед женой, потому что про себя она знала — если до нее дойдет вдруг весть о кончине Ало-оглы, то она не сможет сдержать слез. Чтобы не оплакать такого, как он, нужно иметь каменное сердце. А сердце человека честного и мужественного ни от каких страданий в камень не превратится!
Гачаг Наби понимал и чувствовал, каково сейчас его Хаджар. Не за себя она беспокоится. Но мысль о том, сколько опасностей подстерегает его за каждым порогом, у каждой переправы — не дает ей ночами сомкнуть веки. И еще, что нарушает ее сон — ожидание? Она знает, что для Гачага Наби нет преград. Он умеет пройти сквозь огонь и воду. Для него не важно, что тюрьма оцеплена казаками и окружена челядью беков и ханов. Не только генерал-губернатор, даже сам император со всем своим несчетным войском появись в Гёрусе — ив этом случае она не перестала бы надеяться и ждать. Так любила своего Ало-оглы и верила в него.
Когда существует такая любовь — может ли быть для нее серьезной преградой «око его величества»? Ну, пусть он засел в роще прямо на тропе, где пролегал неминуемо путь Гачага. Пусть проводит часы в пустых мечтаниях о том, что именно он, обскакав глупых беков и скупердяев — армянских купцов, обскакав даже самого генерал-губернатора и его праздное окружение, привыкшее проводить время в развлечениях и пустых пересудах, именно он поймает Наби собственноручно и, никому не доверив, отвезет его в столицу. А уж если он препроводит преступника к ступеням высочайшего российского трона, то, конечно, все его провинности будут преданы забвению и начнется головокружительное восхождение по крутой лестнице, ведущей от одного чина — к другому, от одной почести — к еще более высокой и соблазнительной!
Вот когда он избавится, наконец, от надоевшей ему Маруси — ну ее, толстуху! Теперь ему предстоит танцевать с придворными красавицами, графинями да княгинями, занимать их интересной и завлекательной беседой, вынуждая и подталкивая теряющих голову дам к ответным великим милостям…
Да, да, все именно так. Только в одном не нужно спешить.
Зачем избавляться от Маруси? Если уж на то пошло, то этого совсем не нужно делать!
Конечно, лестно сказать в благородном мужском обществе: «А знаете, княгиня М., с которой у меня… гм!» или «Когда я выходил утром от баронессы К…» Но кто из этих худосочных аристократок сможет сравниться с великолепной толстушкой Марусей? Нет, решено, от Маруси он не откажется.
Ах, как мало нужно, чтобы исчезла пропасть, отделяющая от жизни его сладкие мечты! Сущий пустяк — необходимо поймать Гачага Наби, черт бы побрал этого разбойника. Или хоть труп его добыть. Без этого и думать нечего, чтобы «око его величества» превратилось в «правую руку императора».
Как волк, почуявший издали добычу, замер в засаде Николай Николаевич, выставив перед собой круглое дуло черного длинноствольного пистолета. Кто-то попадет сегодня в его расставленные сети! Может, гонец Гачага?
«А, может — и сердце его забилось сильнее от предвкушения удачи, — может, сам Гачаг…»
Шпион так разволновался, что забыл на миг осторожность и поднялся на ноги, чтобы размять затекшие от долгого сидения мышцы.
А в это время в рощу вошел Ало-оглы. Давнее чутье не обманывало его, не было беспечности. Уверенно думал Гачаг Наби, что где-то совсем недалеко впереди притаился враг. Суть дела только в том, кто обнаружит другого первым.
Хотя Гачаг скользил по лесу, а «око его величества» замер в заранее оборудованной засаде, все же ветка хрустнула под его ногой. Больше и не требовалось.
Минуту спустя пистолет вылетел из его расслабившейся руки, и в грудь шпиона вонзился острый лезгинский кинжал, который всегда прятался под архалуком Гачага. Все произошло в полной тишине. Может, только чуткие лисы прыснули прочь, почувствовав внезапно запах теплой человеческой крови…
А Гачаг Наби уверенно продолжал путь.
Глава пятьдесят седьмая
Неожиданное известие о том, что произошло в дубовой роще, вызвало смятение не только в Зангезуре и гянджинской губернии. Отголоски его докатились даже до столицы. Депеша, посланная генерал-губернатором Гянджи наместнику Кавказа и затем в Петербург, озлила императора. Он не просто гневался, а даже вышел из себя. И обрушил на его превосходительство поток упреков. Несколько поражений, которые последовали бы одно за другим на разных фронтах, не привели бы императора в столь грозное состояние духа, чем это черное известие из Гёруса. Он немедля собрал всех министров. Во всяком случае, так говорят народные предания.
На заседании император бушевал. Министры даже не пытались оправдываться. Положение спас ловкий дипломат, министр иностранных дел, который, начав свою речь признанием допущенных промахов министерством, сумел ловко перевести разговор на то, как и где хоронить павшего героя. Он указал на то, что похороны должны протекать в самой торжественной обстановке, с отдачей павшему всех воинских почестей. Кроме того, следовало бы повсеместно объявить, что монарх будет беспощаден к виновникам этого страшного преступления.
Необходимо потребовать, чтобы сами преступники, а также все их соучастники, немедленно сдались на милость властей. В противном случае предполагались самые суровые кары против всех немирных сел. Их было повелено предать огню, а население сплошь отправить в Сибирь.
Было также решено установить на месте захоронения «ока государева» достойный памятник, на котором следовало указать, что за кровь пролита будет кровь. Пусть те, кто проходят мимо, видят, как чтит правительство белого царя своих верных слуг; какими милостями одаряет их в удаче и не забывает после геройской кончины.
«Да> — должны почесать в затылке зангезурцы, — видно, и впрямь, за голову одного царского слуги придется отдать сотню наших голов, которые потом царевы верные псы будут ногами катать из угла в угол по генерал-губернаторским покоям. И, похоже, первый пинок достанется заносчивой голове этого забывшего меру Гачага Наби!»
Так они должны были, по мнению властей, рассуждать… А почему вспомнят о голове Гачага? Да потому, что ни у кого не было сомнений, чьих рук это дело.
Да, ловким дипломатом был министр иностранных дел! Потому что с этой минуты все обсуждение переключилось именно на то, как быть дальше, а о прошлом государь успел позабыть!