— Ну, так что, дома ли твой муж?

Айкануш стояла в растерянности и никак не могла решить, что же ей теперь делать. Проще всего не тянуть больше время, а разбудить Карапета и пусть он сам все решает. Если это действительно Гачаг Наби, то он поможет разобраться в том, что делать дальше с подкопом, с тайным ходом, начинающимся у хижины Карапета. Но — тогда почему он не назвал до сих пор своего имени? И не кому-нибудь, а жене своего ближайшего помощника, ежедневно и ежечасно рискующего для него своей свободой, а может, и жизнью? Так — может, это просто ловкий сыщик? Соглядатай, до которого дошли слухи о подкопе и который теперь вынюхивает, как ему получше захватить всех причастных к этому делу прямо на месте преступления?.

Ведь — если станет известно, что открылась попытка освободить пленницу, то ее уж, наверное, увезут куда-нибудь подальше! А, бросившись освобождать свою орлицу, и Гачаг Наби, наверняка, попадет в сети и будет отправлен в Сибирь в железной клетке, словно диковинный зверь… Тогда наступят страшные времена. Все будут молча сносить любые поборы и притеснения.

Исчезнет у людей опора и надежда на справедливость. С ними поступят, как заблагорассудится ханам и бекам — кого повесят, кого расстреляют, кого зарежут попросту…

Размышляя так, Айкануш все более и более мрачнела лицом. Опасность может воздействовать на человека двояко — у одних она отнимает дар речи и парализует мышление; другим придает решимость и смелость. Страх за свою жизнь подстегивает каждого.

Сейчас этот страх подсказывал Айкануш: не доверяйся коварному незнакомцу! Избавься от него любыми способами — и дальше действуй, словно ты Гачаг Хаджар — разбуди мужа и срочно уходите в горы, где следует присоединиться к отряду Гачага Наби. Потому что — если уж настигнет и там смерть, так среди своих. Среди тех, с кем вы добровольно решили соединить свою судьбу.

«Ах, почему же не пришли вовремя Томас и Аллахверди? Я уже не говорю обо всех остальных, кто побывал в нашей скромной хижине, кто молча трудился в шахте — и ушли, как пришли… Но вот те, кто рассказывал нам байки, кто звал нас с собой — где они в эту страшную минуту? Наша судьба решена, мы уже перешли узенький мостик, отделяющий угодья белого царя от скромных владений гачагов. Но ключи от тюремных камер, которые в руках у Карапета, заставляют нас подвергаться двойной опасности, потому что из-за них', ключей, которые могут понадобиться когда-нибудь гачагам, мы вынуждены оставаться здесь, среди врагов. Так — может, пришла пора бросить все и бежать?»

И еще одно соображение угнетало ее. Она понимала, что, случись худшее, откройся связь Карапета с Ало-оглы, — и ему достанется самая страшная доля. Можно сказать, прямо на куски разрежут Карапета и Айкануш, спрашивая их с недоумением:

— Да как это вы, христиане, связались с нехристями? Если вы на такое способны, то не только с вами нужно расправиться. Отцов ваших, братьев, сестер и племянников — всех нужно повесить и расстрелять за такое богопротивное дело. Все семя ваше нужно искоренить с лица земли…

Плохо, плохо дело, Айкануш… Ну же, решайся на что-нибудь!

Айкануш подняла глаза — но незнакомца не увидела. Она осмотрелась кругом нету! Что он, сквозь землю провалился, что ли? Или превратился вдруг в хлебную крошку, которую склевал ненароком расхаживающий за плетнем самодовольный петух?

Встревоженная Айкануш вернулась в хижину. Карапет мирно спал; его богатырский храп наполнял всю небольшую комнатенку. Она стала теребить мужа:

— Проснись, ай Карапет, проснись… Не открывая глаз, он пробормотал:

— Я вижу, у моей Айко сегодня хорошее настроение…

— Подожди, я расскажу тебе одну очень странную историю!

И она принялась говорить, как внезапно появился из лесу незнакомый человек, о чем он расспрашивал и как неожиданно и непонятно исчез. Последнее удивило ее и испугало еще больше, чем все остальное. Карапет тоже остался в недоумении:

— А может, тебе все приснилось?

— Уж и не знаю, что думать, — развела руками верная подруга.

— Не думаю, чтобы Гачаг Наби сам пришел сюда, — принялся рассуждать вслух стражник. — Говорят, что генерал-губернатор рвет и мечет. Что он поклялся поймать Ало-оглы во что бы то ни стало. Даже уездного начальника Белобородова из-за этого дела чуть не прогнал назад в Россию… Так что — у нас здесь скоро начнутся кровавые сражения. Много крови прольется. Неужели Наби в такой час будет среди бела дня расхаживать по Гёрусу? Ведь и он не бессмертный!

Айкануш поглядела на него восхищенно:

— Какой ты умный, Карапет! Все правильно сказал. Я вот тоже так подумала.

Потом спросила робко:

— А если начнется стрельба, ты тоже будешь в ней участвовать?

— Конечно! — выпятил грудь Карапет.

— И ты совсем не боишься?

— Ничуть!

— Какой ты смелый! — восхитилась супруга, и глазки ее заблестели. Их блеск не укрылся от зоркого глаза Карапета и тот поспешил воспользоваться благоприятной ситуацией. Да, похоже, и сама Айкануш не собиралась сопротивляться всерьез. Она только вырвалась на минуту из охвативших ее властных рук, чтобы накрепко запереть двери хижины…

Именно в этот час вернулись с гор Томас и Аллахверди. Они попробовали войти, по обыкновению, без стука, но дверь хижины не поддалась. Удивившись и прислушавшись, они без труда угадали причину. Улыбнулись друг другу понимающе и грустно, и вновь почувствовали, как сильно их тянет в давно оставленный родной дом.

Глава пятьдесят первая

Как бы искусно ни приободряла княгиня Клавдия Петровна своего сановного супруга, сомнительность зангезурской экспедиции угнетала ее все больше. Генерал-губернатор чувствовал безысходность, естественно, еще острей.

Конечно, он время от времени предпринимал те или иные действия, которые должны были показать всем окружающим, что губернатор настроен самым решительным образом. Это удавалось. Пожалуй, даже Белобородое после длительной аудиенции у генерал-губернатора остался вполне убежденным, что перемены состоятся. Однако на деле все было совсем не так.

Последняя депеша от наместника Его Величества на Кавказе совершенно доконала его. В ней сообщалось, что министр иностранных дел, который непосредственно осуществлял руководство всем ходом событий на Восточной окраине Империи, отбыл в Польшу, и надолго. Следовательно, за делами будет непосредственно наблюдать сам государь.

Это было очень плохо, потому что все действия генерал-губернатора гянджинского теперь оказывались известными в Петербурге, как если бы Его Величество сам изволил бы пожаловать сюда, чтобы наблюдать за ходом кампании. На посредничество и заступничество наместника рассчитывать не приходилось.

Значит, единственное, что могло спасти положение — это полный разгром гачагов в Зангезуре. Нужно подавить все очаги мятежа, захватить живыми его главарей и отправить их в Петербург. Пусть государь император сам поглядит на Гачага Наби и Гачаг Хаджар, которых привезут ему во дворец, скованных по рукам и по ногам! С одной стороны, это будет свидетельствовать об одержанной победе наглядней всех реляций, с другой — позволит тем, кто правит нами из Петербурга, убедиться воочию, что мы имеем дело с врагом умным и упорным, что уж тут скрывать.

Надо ли говорить, что генерал-губернатор прекрасно понимал ситуацию? И то, что наместник в каждом письме, в каждом приказе подстегивал его, подталкивал к решительным действиям, только раздражало и сердило уставшего от всего этого переполоха старого вояку.

«Собираетесь ли вы использовать казаков для карательных операций? Намерены ли проводить операции на дальних границах округа? Переведете ли пленников, в том числе „кавказскую орлицу“, за пределы Зангезура?»

И прочая, и прочая, и прочая…

Да, да, да! Собираюсь! Намерен! Намечаю!

Но — что пользы от наметок, если эти проклятые гачаги, быстрые и неуловимые, могут в любой момент совершить разбойный налет не там, где это предусмотрено нашими планами, а в любом им угодном месте? Как перевозить Хаджар в другие края, если нет гарантий, что удастся благополучно уйти из этих краев? Горные тропы — предательски опасны; здесь иной раз один храбрец может задержать продвижение полка. А несколько вовремя спущенных с хребта исполинских каменных глыб окажутся эффективней, чем батарея полевой артиллерии. Что же загадывать при таких обстоятельствах? Как решать?