Ни того, ни другого Гачаг Наби допустить не мог. Он не имел права погубить дело избыточной горячностью, и, одновременно, не мог позволить себе опуститься до холодной рассудочности. Опыт, полученный в многочисленных схватках, в которых прошла его жизнь, подсказывал, что крайностям не должно быть места.

«Куй железо, пока горячо!»

Мы часто вспоминаем эти слова, но не каждый раз вдумываемся в глубокий смысл, который они несут. Многие ли из нас не то, что бы ковали сами, а хоть побывали в кузнице? Видели своими глазами, как совершается это таинство?

Гачаг Наби часто бывал у своего друга, кузнеца Томаса, и не раз, увлеченный звонким перестуком молотов и красотой работы, сам снимал чоху и брался за клещи и кувалду.

Он твердо знал: черное, холодное и непокорное железо следует разогреть в печи до тех пор, пока оно не станет цвета крови. Вот тогда нужно его выправлять молотками и молотами, до тех пор, пока оно не примет нужную форму. Тут уже все зависит от твоего мастерства. Тут что пожелает кузнец, то и выкует: захотел топор — сделал топор, захотел плуг — будет плуг, нужен' кинжал или сабля — пожалуйста! Даже ружье может выковать настоящий мастер! Но для этого нужно держать металл нагретым до красного каления!

Нет, не сохранив внутреннего жара и думать нечего победить в предстоящем сражении. И пускаться в битву не стоит тому, у кого кровь не кипит.

А уж если кровь бушует в жилах, если ты силен и молод, если одержим верой в правоту своего дела да еще вдохновлен любовью — вперед, смельчак! Нет тебе преград! Ты победишь!

Глава сорок шестая

Долго так продолжаться не могло. Генерал-губернатор расхаживал по комнате и молчал; полковник Белобородое стоя навытяжку и тоже молчал. Все, что можно было сказать взглядами, они уже сказали друг другу. Что же дальше? Наконец, губернатор прервал молчание:

— Что же вы, полковник, и слова проронить не в состоянии?

— Никак нет! — ответил уездный начальник по-солдатски. — Не имею права высказывать свои суетные мысли в присутствии Вашего Превосходительства.

И тут же добавил дерзко, неожиданно для самого себя.

— Даже приветствовать своего губернатора не имею права первым, поскольку Ваше Превосходительство не сочли нужным даже взглянуть на меня при встрече.

Генерал-губернатор захлебнулся на миг от ярости, но стерпел и продолжал уже достаточно миролюбиво:

— Вы хоть отдаете себе отчет, какую немилость вы навлекли на себя при дворе?

— Могу себе представить, Ваше Превосходительство. Но… Губернатор оборвал его, не дождавшись продолжения:

— Так осознали свою вину?

— Никак нет, не осознал. Более того, виноватым себя не считаю. И не могу…

Генерал-губернатор вспылил:

— Да если хотите знать, милостивый государь, на вас даже не вина, а преступление!

— Не могу с вами согласиться…

— Можете не соглашаться, хотя это вряд ли свидетельствует о вашем уме, полковник. После того, как по вашей милости здесь разгорелся пожар, искры которого долетают даже до столицы, еще разглагольствовать — это, уж, знаете!..

Уездный начальник впервые позволил себе непочтительность и перебил губернатора:

— Господин губернатор, откуда у вас информация? Боюсь, что из того же малопочтенного источника, из которого питается и Петербург. Извините, но это поистине недостойно людей благородных — обвинять друг друга по доносу соглядатая, шпиона, человека сомнительного происхождения и более чем сомнительного положения.

В общем-то, губернатор был того же мнения! А шпионов он так же не любил, как и уездный начальник. Но он продолжал упорствовать:

— А то ваше письмо, которое по моему, каюсь, недосмотру попало в канцелярию наместника в Тифлисе? Что если там, не разобравшись до конца, приложат его к очередному рапорту о состоянии дел в мятежной провинции и отправят в Петербург? Тогда вы тоже будете во всем винить доносчиков? Нет уж, полковник, тут вам придется пенять лишь на себя самого. Скажу вам более, если это письмо дойдет до Его Величества, я вам, мой друг, не завидую. Может, генерал-губернатору надо было бы сказать, что в этой ситуации хуже всего придется ему самому — но он сдержался и проглотил едва не слетевшее с уст слово.

— Значит, если один из уездных начальников написал искренне о своих бедах и раздумьях, то нет ему оправданий? — переспросил Белобородое с дрожью в голосе. — Тогда как же жить…

— Ерунду говорить изволите, милостивый государь! Искренне… Кому нужна ваша искренность? Вот до чего вас довел тот сомнительный либеральный душок, которым вы, по слухам, всегда отличались… Вам бы, сударь, жить в начале нашего века; вы бы, надо полагать, не преминули примкнуть к государственным преступникам, которые вышли на Сенатскую площадь! Уж тогда бы вы точно нашли свое достойное место на Нерчинских рудниках… Полковник вытянулся еще больше.

— Если смерть моя поможет моему благословенному Отечеству, то я согласен и на тысячу смертей!

— Бросьте. Пустые словеса. Вашего согласия на смерть или жизнь никто и спрашивать не будет. Вы уже свое сделали. Теперь вам только ждать, чем дело разрешится.

Снова воцарилось долгое молчание.

— Осмелюсь спросить, ваше превосходительство — говорят, вы серьезно недомогали? Прошла болезнь? — спросил вдруг Белобородое странным тоном, который мог быть принят и за сочувствие, и за издевку. — А то все только и толкуют о вашем недуге…

Генерал-губернатор был задет за живое, но нашел в себе силы не показать этого.

— Боль за судьбы империи, моей губернии и вашего уезда, господин полковник, это не столь малое потрясение, как это вам, очевидно, представляется.

После этого он перешел к делу.

— Итак, поговорим лучше о ваших мудрых рекомендациях. Вы серьезно полагаете, что нам следует отпустить на волю разбойницу Хаджар Ханали-кызы, известную под прозвищем «орлица Кавказа»?

— Уверен, ваше превосходительство. Этот шаг доброй воли показал бы наше уважение к местным жителям и показал бы готовность к решению дела мирным путем.

— Почему же вы не приняли и не осуществили до сих пор этого решения? Почему не действовали на свой страх и риск, а ждали случая укрыться за моей спиной и переложить ответственность за окончательное решение на меня?

— Потому что я уже довольно давно понял, что мне не доверяют. А появление здесь человека, о котором довольно широко известно, что он не более, не менее, а «око государево», еще более укрепило меня в подозрениях.

Губернатор ответствовал мрачно:

— Значит, этот человек, сам того не желая, оказал вам существенную услугу.

— Почему же?

— Да если бы вы только выпустили на волю эту дикарку! Тут такое началось бы, что и подумать страшно!

— Уверяю вас, все обстоит совершенно не так, князь Федор Матвеевич, почувствовав изменение тона, позволил себе Белобородое более свободное обращение к генерал-губернатору. — Здешний народ очень отзывчив к добру. Я глубоко убежден, что если действовать лаской и просвещением, то…

— Вы глубоко заблуждаетесь, сударь. Основа империи — только сила и страх, который она насаждает. Но, может некоторые послабления и впрямь пошли бы нам на пользу в данных конкретных обстоятельствах.

Генерал-губернатор опустился в кресло, кивнув Белобородову на стул. Беседа вошла в иную колею.

Генерал-губернатор продолжал, и в голосе его зазвучали доверительные нотки:

— Мы, пожалуй, нашли с кавказцами общий язык. Посмотрите, как охотно являются ко мне по первому зову еще недавно немирные ханы и беки, вся знать Гянджи и Карабаха, все купечество — как татарское, так и армянское. Вот и сейчас они по многу дней готовы толкаться возле нашей резиденции, терпеливо выжидая, а не позовут ли их сослужить службу!

— Позволю себе заметить, что Кавказ состоит отнюдь не только из местной знати.

— Что вы имеете в виду?

Белобородое поерзал в кресле, не решаясь на окончательную откровенность, потом, махнув на все рукой, пустился во все тяжкие: