— Пожадничал я! У-у-у, попадись мне они сейчас в руки. А ты, оборванец, смеешься? — повернулся он неожиданно к нищему.

— Никак нет, я не смеюсь, ваше благородие, — сказал нищий, и мне показалось, что он действительно исподтишка скалит зубы.

— Не смеешься?! Оборванец! Ты кого хотел обвести вокруг пальца?

Кудейкин ударил кулаком нищего, и я понял, какой страшной силой обладает его худосочная на вид рука. Нищий упал, но поднялся.

— Коваль! — крикнул в сени Кудейник. — Взять негодяя! И ты тоже прочь, бестолочь.

Нищего увели, купец незаметно исчез. Капитан устало сел на диван и сказал грустно:

— Когда-то я был близок к хорошей карьере, но упустил нужных людей. Вот теперь во второй раз точно так же. Судьба, это судьба. От нее не уйдешь.

— Объясните, собственно, что случилось, капитан?

— Вчера ко мне пришло секретное предписание. В нем сообщалось, что Андрей и Людмила, по всей видимости, террористы, в прошлом году неудачно покушавшиеся на государя императора. Мне было предписано усилить за ними наблюдение, ни в коем случае не допускать их выезда из этого проклятого города.

— Разве так трудно было это сделать вам, с вашим опытом?

— Говорю же, я пожадничал. Я рассуждал так. Чем секретнее предписание, тем больше людей о нем знают на базаре. Следовательно, прежде чем оно дошло до меня, найдутся сообщники этих преступников и появятся здесь предупредить их. Я хотел арестовать и их заодно, получить награду и повышение, наконец. И вот что вышло.

— Капитан, я не узнаю вас, — воскликнул я на этот раз с неподдельным изумлением. — Зная обо всем этом, вы тем не менее не приняли мер предосторожности? Не выставили охрану, не усилили патруль?

— Я все сделал, как надо, в этом будьте уверены. — Капитан встал, взял графин с водой и жадно отпил несколько глотков прямо из горлышка. — Но дурное стечение обстоятельств. Я распорядился расставить караулы, но предупредить об этом полковника не сумел. Я не нашел его. Они все где-то бражничали. Возвращаясь с пирушки, полковник был навеселе, заметил караулы, узнал? в чем дело, и велел идти солдатам спать. При этом так орал и грозился меня завтра же привлечь к трибуналу за самовольство. Теперь я пропал. Этого мне не простят. Я вас умоляю, устройте мне завтра аудиенцию у генерал-губернатора. Вам же ничего не стоит, а у меня решается судьба.

Мне стало жаль сыщика. Я представил себе, как ему жилось тяжко. Сколько ненависти к себе он испытывал, сколько презрения. Его никто не любил, даже женщины, которые могут прощать мужчинам самые отвратительные черты характера. Виновен ли он в этом? Вряд ли. В другое время при других обстоятельствах он был бы нужен, вероятно, своим острым умом, энергией и был бы полезен людям. Но русскому правительству нужны такие люди, и чем больше, тем лучше. И, на беду свою, Кудейкин был с рождения с червоточиной подлости.

Назавтра с утра капитан был у меня. Он выглядел утомленным, заискивал, это был уже не тот человек, который внушал вместе с гадливостью и ужас. Осталась одна гадливость. Я никак не мог попасть к генерал-губернатору. Мне очень хотелось устроить им эту встречу, любопытно было, о чем и как пойдет у них разговор. Но у генерала с утра сидела его жена. Я поражаюсь тому, как можно целыми днями муссировать одно и то же. Вначале генерал держится с гоголем, говорит, что прибыл сюда покончить с мятежниками, удалить от дел краснобая Белобородова, и он это сделает, а уж затем подаст в отставку, докажет наместнику, что не его беспомощность, а старческая немощь самого наместника привела к столь плачевному состоянию Гянджинскую губернию и весь Кавказ. Губернаторша старательно разжигает в муже этот воинственный дух, предлагает свои планы, среди которых склонение на свою сторону „кавказской орлицы“, имитация ее побега, погоня, захват ее вместе с мужем и прочая дамская чепуха.

Понемногу генерал утомляется, силы его оставляют, и он начинает раздражаться на весь белый свет, видит во всех предателей и сыщиков, в сотый раз рассказывает, как его унизили и оскорбили у наместника, жалуется на свою болезнь, кричит на жену, подозревает ее в измене супружеской верности. Потом она плачет, а он просит у нее прощения, просит бросить его, старого дурака, и жить своей молодой жизнью, наслаждаться любовью и своей красотой, потом они замолкают и начинают целоваться и, осчастливленный, генерал ложится спать. А проснувшись, он снова зовет ее, попрекает врачом, который не стал бы ни с того ни с сего делать ей сальные комплименты и гнусные намеки, что она, видно, подала повод, если не больше, и все начинается сначала.

Но на этот раз генерал, видно, чувствовал себя очень вялым. Обычная процедура беседы с супругой нарушилась. Услышав о капитане Кудейкине, он махнул рукой и сказал грустно: „Никого не хочу видеть. Никого“».

Глава тридцать шестая

О, Хаджар, дочь Ханали! Народ складывал о тебе песни и легенды уже при твоей жизни! Ты всколыхнула горячее сердце всего Кавказа. Народ создал облик кавказской орлицы, а грузинские художники воплотили его в красках, и портрет твой разнесся по всей земле, радуя сердца бедного люда, восхищая мужчин, вызывая нежность в женщинах. И там, высоко в зангезурских горах, мужественные люди, очерствевшие в боях, закаленные в опасностях, ежедневно рискующие жизнью ради народа, наливались силой, слыша твое имя. Ты вела их на подвиги. Ты была им матерью, сестрой, подругой!

Рожденная на земле своих предков, впитавшая вместе с молоком матери мудрость народа, его мечту о свободе, ты выросла непокорной и непокоренной. Вопреки шариату, который повелевает женщине жить в темнице чадры, ты сбросила ее и явила миру свой прекрасный лик, одухотворенный веянием свободы. Ужаснулись богатые, ужаснулись ахунды, но народ не ужаснулся, народ, воспитанный в повиновении аллаху, не осудил твоего открытого лица, увидев в нем свет надежды на лучшую жизнь, правду, любовь. На пути твоем встретился статный юноша со жгучими, как уголь, глазами, могучий, словно дуб, ласковый, словно нежный весенний ветер, мудрый, как вековые снежные вершины, гордый, как орел, быстрый, как лань, глубокий, как горные озера. Ты отдала ему свое сердце и ни разу об этом не пожалела.

Вам было хорошо вдвоем. Мир переставал существовать для вас, когда вы бродили в рощах, когда вы шептали друг другу заветные слова любви. Вы были созданы друг для друга и не мыслили ни дня в разлуке. В минуты грусти ты утешала его лаской женщины, он дарил тебе свое мужество. Если бы не было на земле несправедливости, кровавых войн, если бы люди были братьями, как это записано в Коране, если бы каждый был хозяином своей судьбы, сколько счастья бы вы принесли друг другу, и не было бы конца этим безмятежным дням, наполненным светом любви. Но он, твой избранник, оглянулся вокруг, и мраком наполнилось его сердце. Он увидел бесчестье, он услышал стон народа и за плакал от горя и жалости к людям. И, утерев слезы обиды и горечи, он поклялся мстить врагам, принести на землю свободу, справедливость, счастье. Он сел на могучего коня, кинул клич вокруг и повел храбрецов в горы, вселяя в богатых ужас, сея кругом семена справедливости.

И рядом была ты, Хаджар, дочь Ханали! Ты не оставляла его ни на минуту, разделяя с ним трудности походной жизни, опасность, заживляя его раны, давая мудрые советы.

День и ночь здесь не отделены друг от друга. Время бежит, словно тихая черная река. Откуда в тебе, женщине, столько стойкости, почему не вянет, а расцветает твоя красота, почему все больше и больше в твоих глазах гордости и ненависти к врагам? Неужели тебе, тонкостанной, юной, отпущено столько сил природой?

А, может быть, силы твои в том, что ты сердцем своим связана с сердцем своего любимого, великого Гачага Наби, что все существо твое связано с народом, с его мощью, как чинара связана могучими корнями с толщей плодородной земли?!

Глава тридцать седьмая

Внешне между повстанцами и царскими властями словно установилось негласное перемирие. Наместник, министр, генерал-губернатор, князь Белобородое, капитан Кудейкин, десятки офицеров, тысячи солдат царской армии ждали, какой шаг предпримет Гачаг Наби, надеясь, что ничего серьезного так и не произойдет, все образуется само собой, сойдет на нет.