— Откуда эти сведения? — нахмурился Наби.

— Их раздобыл Карапет!

— Я не всегда ему верю!

— Не знаю, только Аллахверди просил передать, что эти сведения точные, и все в них правда!

— Ну, хорошо, хорошо, — озадаченно произнес предводитель. — Иди, отдыхай, вечером поговорим!

— Итак, друзья, дело, я думаю, решенное, — сказал он, когда связной вышел. — К концу месяца мы пройдем по южному склону, спустимся вниз и, обходя русских, уйдем к границе. Прикажите по всему отряду! Привести в порядок все оружие, починить одежду, подлечить, подковать коней. Мирмамед, ты хорошо разбираешься в картах. Начерти, как мы должны идти. Все на сегодня!

«Новые мусульмане, — думал он, оставшись один. — Кто они такие? Откуда? Что им за дело до нас? Ведь мы против их царя и бога. Не ловушка ли тут? Подумаем! Как они будут действовать, если это ловушка! Проникнут сюда, а дальше? Убьют меня! Но меня не так-то легко убить. У меня верный кинжал, верные друзья, верный Бозат! Поживут с нами, узнают, где находится отряд и затем, сбежав, передадут все русским. Но пока войска сюда дойдут, вместо нас останутся только пепел костров и бараньи кости».

Гачаг Наби выглянул наружу.

— Чего ты стоишь под дождем? — сказал он часовому. — Заболеешь, а мне больные не нужны. Встань хоть под навес… А сейчас разыщи Алова и скажи, что я его жду!

Алов пришел, как всегда; жизнерадостный, с хитрым блеском в глазах. Он говорил по тысяче слов в минуту, и нельзя было понять, шутит он, говорит правду или размышляет вслух.

Гачаг Наби рассказал ему последние новости, показал план тюрьмы.

— Толковый план! — сказал Алов. — Его составляли не наши люди! Какой-то, видимо, ученый человек. И почерк, смотри, какой — кругленький, чистенький, барский!

— Меня это и смущает!

— Я в этом не сомневаюсь, — рассмеялся Алов. — Ты не доверяешь и собственной тени…

— Не доверяю, потому что я всегда одного роста, а тень днем короче, вечером длиннее… Ты знаешь, как говорит народ. — «Не охаешь- не поверишь!» Мать мне как-то сказала, что, если ты подозреваешь в краже мать, то обыщи и ее.

— Это уж слишком, Наби, — покачал головой Алов.

— Говоришь, слишком? А знаешь, почему мы до сих пор держимся, почему нас всех не превратили в шашлык и не развеяли наш пепел по ветру? Потому что я не доверяю собственной тени. И как я могу доверять каким-то «новым мусульманам», если они приехали откуда-то, приехали из России, которая прислала сюда казаков, драгунов, артиллеристов, жандармов, сыщиков, чтобы поубивать нас, порасстрелять, посадить в тюрьмы. Всех до одного, всех, кто хочет свободы!

Алов почесал в затылке.

— Я их видел, этих «новых мусульман». С виду вроде приличные люди. Этот Андрей говорит по-азербайджански так, будто вырос здесь. Я думаю, надо рискнуть и поверить им, принять в отряд. Ты представляешь, что это для всех нас значит? Об этом узнают крестьяне, которые пока трусят, держатся за свой клочок земли, за свою нищету, не идут за нами. Они узнают и поймут, что раз русские стали переходить на нашу сторону, значит мы сильны, неуловимы и непобедимы. Узнают об этом и русские солдаты, и это попортит крови их начальникам.

— И что же ты предлагаешь?

— Я предлагаю наладить с ними связь, привести их сюда. Если они друзья будут друзьями, если враги — встретим их как врагов!

— И все же осторожность никогда еще не мешала, это родная сестра мудрости, — встряхнул черными волосами Наби. — Вот что! Зови-ка сюда братьев Тундж.

Братья-близнецы Тундж Мехти и Вели вполне оправдывали свои прозвища. «Тундж» означает бронзовый. Эти парни были так крепко и красиво сложены, отличались таким цветом лица, будто и впрямь были отлиты из бронзы. Их не трогали ни жара, ни холод, пули их обходили стороной; они были спокойны, сдержанны, молчаливы, держались с кем бы то ни было с редким-достоинством, а за обиды мстили хладнокровно и жестоко.

— План у меня вот какой. Вы — Алов, Мехти и Вели — идете в Гёрус, — сказал Гачаг Наби. — Алов, ты вновь прикидываешься нищим, стараешься еще раз узнать, кто и откуда эти «новые мусульмане», зачем им нужно связаться со мной и быть в нашем отряде. Вы, Мехти, ждете где-нибудь неподалеку. По сигналу Алова, когда русские не могут организовать погоню, вы проникаете в дом армянского купца, там, кажется, они живут, Алов? Да, к тому купцу — связываете осторожно русских, завязываете им глаза и везете к стоянке у скал. А здесь мы уж посмотрим, что они за люди!

— Не нравится мне все это, — вздохнул Алов. — Они хотят с нами быть вместе, а мы, будто разбойники, хватаем, завязываем глаза… А вдруг, этот русский начнет отстреливаться, положит нас всех, что тогда?

— Надо, чтобы он не отстреливался. Все! — отрезал Гачаг Наби. Оставшись один, он аккуратно развернул листок с планом тюрьмы, разгладил его и стал изучать, но сосредоточиться не мог: перед глазами его стояла Хаджар — в темной, сырой темнице протягивает к нему с мольбой руки. И вождь восставших думал с отчаянием, что ситуация почти безвыходная: напасть на тюрьму и погубить десяток лучших бойцов, самых преданных друзей, чтобы вызволить из беды Хаджар, или сохранить друзей и оставить на произвол судьбы в лапах палачей свою жену, подругу, «кавказскую орлицу».

Глава тридцать вторая

Вели и Мехти остались в пещере Диликдаша, а Алов, переодевшись вновь в бродягу, спустился в Гёрус. Побродив по базару с рассеянно-внимательным взглядом карманника и почувствовав окончательно себя нищим, нечистым на руку, продажным и хитрым, он отправился к капитану Кудейкину. Часа два проторчал у ворот тюрьмы, пока смог к нему пробраться.

— Что еще хочешь сказать? — спросил пьяным голосом капитан.

— Определите меня куда-нибудь в батраки! — взмолился Алов. — Милостыню никто не подает, неделю назад избили на базаре до полусмерти, пролежал в овраге два дня.

— В батраки! — засмеялся капитан. — А не хочешь ли ты быть генерал-губернатором или наместником? Или самим царем? Почему бы и нет — езжай прямо в Петербург, или, как вы его кличете, в Фитильберг, и попросись во Дворец, может, не выкинут тебя оттуда. Надо же, слово какое, Фитильберг! Дикарями вы были, дикарями помрете. И не своей смертью помрете, это я тебе обещаю.

— Я бы помог вам все разузнать, — противно кланяясь, шепелявя губами, пуская слюну, бормотал Алов. — Я мог бы следить за русскими, которые живут в доме армянского купца. Никто не подумает, что я смогу следить. Все знают, что я пьяница. И нищий.

— В дом армянского купца? — задумчиво произнес капитан. — Ты знаешь, а ты не такой дурак, как я погляжу. Поживешь там несколько дней, обчистишь купца и ищи тебя потом!

— Клянусь аллахом, нет! Ну, куда мне бежать? Кругом ваши солдаты, заставы. Да и немолод я уже, и болен. Мне бы только кусок хлеба и ночлег.

Алов пригнулся, схватил руку капитана и стал ее лобызать, отчего тот поежился, вырвал свою ладонь и принялся обтирать ее платком, смоченным водкой.

— Ладно, — сказал он. — Пойди к купцу, скажи я велел взять тебя в батраки. Да смотри, не валяй дурака. Каждый вечер будешь приходить сюда и сообщать, кто был у русских. О чем говорили. Понятно?

— Спасибо, спасибо, — зашепелявил, Алов, пытаясь вновь схватить руку капитана, но тот его свирепо оттолкнул и прогнал прочь.

Купец был не очень доволен поручением капитана, но не устоял перед дармовым работником, согласным за кусок хлеба и похлебку выполнять черную работу по дому. Кроме того, был уверен, что этот нищий — очередной соглядатай и не брать его, значило — рассердить «око», а сердить не имело смысла. Купец вошел в сарайчик, вынес оттуда старую одежду и бросил ее к ногам Алова.

— На, — брезгливо сказал он. — Хоть немного прикрой срам. А то соседи скажут, что я мучитель, безбожник.

Алов, прирожденный разведчик, прекрасно играл свою роль. Исполнял самую грязную работу, но не очень охотно, зато старался всякий раз есть жадно, чавкая, задыхаясь от спешки, так что со стороны и догадаться ни о чем было нельзя. Как он берег одежду, которую ему дал купец и которая была ничуть не лучше его прежней: неся к реке помои, он старался отодвигать от себя подальше грязный ушат, словно боялся замарать обновку. Испачкавшись, нищий бросал все и начинал усердно чистить, тереть рукав или подол, не обращая внимания на крики купца и старшего слуги.