1982

(«Всё думаю о том, как я умру»)

Всё думаю о том, как я умру,подхваченный великой лиховертью,воспринимая смерть как жуткую игру,за коей следует мой путь к бессмертью.Не может быть, чтобы я умер весь,останется меня хоть малая частица.Сознание мое хоть саваном завесь,дабы я мог к бессмертью причаститься.Очнусь в беспамятстве, в загробной глубине,и врач свидетельство о смерти мне напишетрукой бестрепетной, а мне во смертном сневсё будет чудиться, что кто-то рядом дышит.Начну я после смерти тоже жить,не старчески, а как ребенок малый,и станет смерть мне голову кружить,затем что жизнь меня не понимала.Моя злосчастная бессмертная душаи после смерти ухитритсявсё повторить, сомнение глуша,и жизнь моя посмертно повторится.

17 октября 1983

ЗАВЕЩАНИЕ

(фуга)

Я продолжаюсь... Этот август — мой,и я пока еще шагаю без запинки.Иду по скособоченной тропинкеи возвращаюсь в августе домой.Но скоро ль разум облачится тьмойи справит по нему жена поминки,и жизнь пойдет предсмертной кутерьмой?Я с самого рожденья жил и рос,но в старости сгибаюсь как вопрос,расхристанный хохол иль просто малоросс,как долгоклювый мертводушный Гоголь,и спрашиваю под шумок, а много льнедель мне жить? Но азбуки не зная,я припеваючи, как Вечный Жид, живу.И смерть узнаю я не наяву,а в дряхлом сне. И жизнь моя сквознаяне покидает даже дом,где Вечным я сижу всегда Жидоми, погружаясь в гробовые доски,отшучиваюсь, Боже, по-жидовски.Сгибаюсь мыслями в горбатый знак вопроса,по-воробьиному клюю рассыпанное просо.А воробьишка кто? Блаженная пичуга.А лето покривилось, как лачуга,от гроз, нагрянувших и с севера, и с юга.От ига стариковского недугатрясусь, как Вечный Жид иль старый воробей,робея, будто жук, вонючий скарабей,катая из вещей ничтожных завещанье,по вечности, покуда еще жив,пока я Вечный Жид и, смерти не нажив,вдоль августа тащусь я по тропинке.Кивают мне невинные травинки,и этим травам я Бог весть зачем, но рад,мне по сердцу зеленый их наряд.Любой травинке я столетний брат,и по моим годам брожу я разомлохматым барсуком, колючим дикобразом.Ломаю я надтреснутые сучья,зане природа у меня барсучья,и норовлю я в старость, как в нору,укрыться, как в последнюю дыру.Колюч, как дикобраз иль даже Божий еж,живу и ежусь я от старости. Ну что ж?Какой же рок меня вот так нарек —старик, зубастый как хорек,который душит дур и белых кур,он, бывший балагур и бедокур.И с палочкой кривой слоняясь меж вещами,как иероглиф Солнца — скарабей,жене я оставляю завещанье,как жирный том моих лирических скорбей.Послушай напоследок, друже Муза,мне в старости бывает каково,когда я сам себе великая обуза,а в целом мире нету никогоопричь тебя. И посредине спорас моим расстроенным нутромты посох мне, и палка, и опора,пока еще далеко Божий гром.Ты ластишься: пожить еще попробуй!Пусть, дескать, гинут сверстники твои.Стихи бегут, как по весне ручьи. Неприрученные, они еще ничьи.Не стану спрашивать врачей я о прогнозе.О смерти нынче буду думать сам,как о мгновенном мифе, как о прозе,которая не верит чудесам.Прощаюсь я с собой, и на разлукуя подаю последней фуге руку.Авось в краю моих родимых Музназло смертям, как дым и даль, очнусь.Авось инобытийствовать я буду,и в десять вечностей я сдуру попаду.А вечность — будто хлеб печеный на поду.Помилуй, Боже, грешного зануду,сидит он в августе, как бы в густом саду.В последний раз я спрашиваю, кто я,как шало я полжизни вопрошал,не место ли в поэзии пустоеи стих мой, как разбойник, согрешал?Вопрос горбат, и на его горбунеужто в рай лирический не въеду?И что мне зарубить теперь на лбу?Вся жизнь мне въедлива была, и следубесслезного она мне не оставит.Мой август вечности мне не прибавитни к осени, ни к смерти бесконечной,копеечной, юродивой, увечной.Авось как Вечный Жид я буду жить,кому и ни к чему меж строчек шляться,кто всё еще способен размышляться.Не породнюсь я с вечностью земной.Какая вечность будет жить со мной?С какой же слажу, рифмоплет сумной?Авось я буду без надзора житьи попусту ничем не дорожить.Авось возникну я ничьей водой ручья.Авось и будет смерть моя ничья.

август 1984

(«Приклеен на дорожке лист каштана»)

Приклеен на дорожке лист каштана,и тучи посерелые в окне,и мнится, что во всей природе долгоштаннойнет ничего навеянного мне.Не шевелюсь вблизи великого окошка,торчат деревья как последний стыд,и только листьями покрытая дорожкав глазах истерзанных всё время мельтешит.И желтенькое это мельтешеньерябит в глазах до боли головной,и как же мало в этом утешенья,которое еще живет со мной.Живет оно насмешливо, как прежде,хоть режь его на черствые куски,и тучи серые, подобные невежде,готовы лопнуть от глухой тоски.Еще живу, еще гляжу я в обаприскорбных глаза на закате лет,и донимает грозная хвороба,поднявшаяся как слепой скелет.Еще живу и жизнь жую свою жебеззубую, средь полной тишины.Мне зябнется с утра в октябрьской этой стуже,и жду, как откровения, жены.