— Придержи язык, — осадили его товарищи. — Лучше прикинь, сколько их…

Прикинул — немало выходит: с добрую сотню. Тут-то и екнуло у них сердечко.

— Скорей в деревню! Живо!

Да что! Как бы ни поспешали они — толку мало. В деревне ведь все шло вверх дном! Недостаточно было добежать и передать эту весть, надо было еще вернуть с гор те отряды, которые теснили вчерашних немцев, организовать их, разделить, половину послать на нижний конец, потому что с этой минуты бой у нас открывался на два фронта!

Вот вы говорите: это вопрос организации и командования. Ох, ошибаетесь! Тут в первую очередь был вопрос времени. Потому что, пока наши часовые добежали до ближайших выселок и послали оттуда гонца в деревню, немцы уже вступили на наши земли. Вы видели кадастровую карту, и вам должно быть ясно, что и гонцу и немецким частям предстояло преодолеть примерно одинаковое расстояние.

Что оставалось нашим дозорам? Что было делать милиционерам Лищака? Их было восемь человек, сударь мой!.. Всего-навсего восемь… Оказать сопротивление такой силе? Это было бы просто самоубийством.

— Выселки Крам мы защищать не можем, — сказал отставной капрал, тот самый, который уже раз отличился в деле у лесопилки. — Придется бросить им этот кусок — даст бог, подавятся…

Они послали за помощью и в Медведёво, велели передать, чтоб на подмогу шли все, у кого есть руки, ноги да какое-никакое оружие, да чтоб шли без промедления, если там остался еще кто-нибудь из партизан, наших солдат, милиционеров или хотя бы венгерских перебежчиков. Это было единственное, что они успели сделать, после чего отошли за выселки и залегли за высокой насыпью на перекрестке дорог.

А немцы уже тут как тут! Подоспели по старой дороге, вступили в выселки без единого выстрела. Представьте, как это их приободрило! Они ведь наверняка ждали встречного огня и пальбы из засад, и мало ли откуда еще, ждали трудного боя — и вот ничего!

Конечно, это их ни на минуту не обмануло: они отлично знали, куда явились. Информацию они получали точную.

Рассыпались по домам — и пошло! Хорошо, если где хозяин оказывался на месте. А где были одни женщины с детьми — тут начиналось божье попущение.

— Где твой муж? — наскакивали они на бедную женщину. — Говори! Ага, в партизанах!

Перерывали весь дом, вспарывали перины, искали оружие. Хватали все, что имело для них хоть какую-то цену. Грабили, милый мой, не хуже татарской орды, а над плачущими женщинами да детишками только измывались. Легко им было — сопротивления-то никакого! Руки-то развязаны, вот и давали они людям предметный урок.

Тем временем наши восемь милиционеров лежали за насыпью, и предоставляю вам вообразить, каково им было. Как чесались у них руки! Эх, стрельнуть бы, показать немчуре, что они тут! Да на что — только раздразнить… Немцы и так были злы, как осы.

Чтоб не испытывать ваше терпение, скажу, что в Медведёво наскребли-таки небольшой отряд вооруженных молодцов. И они подошли — осторожненько, залегли на склоне выше выселок, укрываясь на опушке. И стали ждать.

Бог весть, что думали надменные швабы! Быть может, они вообразили, что колесо счастья повернулось, и им снова предстоит победный марш по странам, которые они уже потеряли. Что снова можно будет грабить и убивать. И что путь их будут освещать пожары. Только так и могу я себе объяснить их поведение. Потому что, если не их самонадеянность, что еще могло толкнуть их поджечь лесную контору? Догадались ли они, что оттуда поддерживается телефонная связь с партизанами? Или кто-нибудь им это выдал? Да нет, не поверю.

Так или иначе, здание горело, и наши смотрели, как клубится и переваливается по-над крышами черный дым. Они слышали шум, доносились до них крики женщин и плач перепуганных детей…

И тут один из них глянул в сторону деревни и что же он видит? По берегу речки, путаясь в глубоком снегу, спешит какой-то человек. От вербы к вербе, от ольхи к ольхе — скок да скок… Явно старался, чтобы немцы его не заметили. Это был Стрмень. Опять в руках у него был короткий карабин, и он чувствовал себя по-прежнему милиционером, и бежал спасать свои выселки. Плюхнувшись к нашим за насыпью, он ошеломил их известием:

— Ни шагу назад! Русские в деревне! Придут!

— Скорее бы!.. Смотри!

Капрал показал рукой на середину выселок — там из клубов дыма как раз вырвались яркие языки пламени.

— Слава богу, ветра нет… Ах ты, чтоб тебя, что ж это делают, сволочи? Куда собрались?

Там, где дома расступились и видна была дорога, немцы строились в колонну. Готовились в поход по другим выселкам нашей округи, чтобы и там бесчинствовать, доказывая, что они все еще хозяева мира.

Тут наши ребята взяли их на мушку:

— Огонь!

И пошло! Пули посыпались с перекрестка. Немцы, не ожидавшие стрельбы, рассеялись во все стороны и, укрывшись по домам, стали отстреливаться. Ах, очень скоро заметили они, что нападают на них не с одной стороны: пули летели не только с дороги, но и со склона над выселками, и из перелесков: одним словом, стреляли им не только в лоб, но и в спину. Это дали о себе знать те, кто прибежал из Медведёво.

Чем меньше было наших, тем смелее должны были они действовать. Перебегая от леса к канавам, к насыпи узкоколейки, они подбирались все ближе и ближе к домам, в которых забаррикадировались немцы.

А лесная контора горела как свеча.

Жаль, не могу ни слова сказать, что думал и что переживал милый наш герой Мишко Стрмень. Только вряд ли он в ту пору занимался арифметикой. Скорее всего, думал он об отце, ушедшем в бой. Но если бы только Мишко мог подозревать, что сейчас творится в школе, наверняка подумал бы и о ней, хоть теперь! Почему? Сейчас скажу.

В доме учителя как раз ждали, что отелится корова. Бог ее знает, зачем она выбрала такое неподходящее время, но ничего не поделаешь — корова лежала без сил, то и дело подергивалась и жалобно мычала.

— Сходи-ка, взгляни, как она там, — сказала учительница.

Такой момент, конечно, упускать нельзя. И вот учитель выбегает во двор — и наталкивается на три немецких автомата!

О господи, вот это сюрприз! Учитель мгновенно забыл и думать о корове, подошел к офицеру и, состроив дружеское лицо (это когда кругом кипела схватка не на жизнь, а на смерть!), скоренько припомнил несколько немецких слов:

— Ich… bin… Oberlehrer… stellt sich vor![42]

Вежливость так вежливость, подумал, видимо, офицер, щелкнул каблуками, выбросил в знак приветствия руку и отчеканил:

— Forstmeister Hermann Köck![43]

Впрочем, никакая культура не могла смягчить их поведение. Они обыскали весь дом, перебили стекла, разломали шкафы, облазили все уголки… Партизан искали! Потом бросились в классы и расставили пулеметы у выбитых окон.

Вот вы, поди, удивляетесь, что за странный способ проветривать помещение! Да нет, не о том они думали, боже сохрани. Это была мера предосторожности: немцы хотели видеть, что делается снаружи.

Да только не помогло им это. Потому что вдруг весь шум и гвалт, все крики и адская пальба были заглушены громовым кличем:

— Уррра-а-а-а! Вперед! Ура!..

Нечего долго объяснять причину: это подошли первые части Красной Армии, и без всякого вступления и приветствий ударили в самую гущу. И тогда началось…

Тут уж никто не оглядывался, никто не думал о собственной безопасности. Даже те, кто до сих пор сидел дома, например столяр Маруш. Похватали оружие и бросились в бой.

Ах, этот столяр Маруш! Не знал он, что его ждет… Мы видели, как бежит он от своего дома к насыпи узкоколейки, но углядели мы и того шваба, который, притаившись под забором, целится в него. Взяли мы его на мушку, да поздно… Он опередил нас на одну только секунду. Выстрелил… метко! Зато и он всего на секунду отстал от нашего Маруша по дороге на тот свет.

Повторяю: боевое неистовство охватило всех. В ход шло уже не только огнестрельное оружие, уже не имели значения молодость или воинская выучка. Уже и старики, и женщины, даже мальчишки ринулись в сражение — да, пан мой, с топорами!

42

Я… старший учитель… разрешите представиться! (нем.)

43

Лесничий Герман Кёкк! (нем.)