Поспеши же, Гондаш! Скорей!

Ниже Шопика нашел я и причину, почему никак не мог дозвониться до Янко Крайчи: на большом отрезке все провода были сорваны со столбов: «Вот сволочи! Чтоб у них руки почернели!» — мысленно обругал я немцев и прибавил шагу.

И вот я их вижу! Вдали на ровной дороге закопошились какие-то черные точки. Они!

Я навострил зрение и слух и чуть ли не бегом побежал: хотел увидеть и услышать, откуда и когда раздастся первый выстрел. Можно было предположить, что Лищак разослал дозорных и на верхний конец деревни, и на выселки, чтоб ни одна мышь не проскользнула.

Но вот странность! Немцы прошли уже мимо первых выселок — и ничего; вот они уже на верхнем конце деревни, оглядывают церковь и школу — ничего! Вижу, потянулись они дальше, к тем местам, где недавно их собратья спалили цыганские лачуги, — опять ничего! Черт возьми, где же милиция Лищака? Не хотелось мне думать, что ребята заснули средь бела дня, и уж совершенно невозможно было предположить, что они забыли свой долг и засели за карты…

Но как раз, когда немцы скрылись от меня за поворотом дороги, когда я уже не смог совладать с тревогой, замечаю, как далеко впереди, между домами, промелькнули какие-то фигуры. От дома к дому, от проулка к проулку, от дерева к дереву, пока не собрались в кучку и не вышли на дорогу.

Шутники! Видно, задумали впустить немцев в деревню, позволить им еще напоследок потешиться воображаемой мощью и силой!

А потом началось. Вдалеке раздались выстрелы. Но никто на них не ответил.

Полагаю, вы потеряете всякое терпение, если я стану описывать во всех подробностях, как все происходило. Хотели ли наши сперва попугать швабов или вызвать их на открытую схватку — не знаю. По-моему, шутка эта вышла нашим ребятам боком, потому что ни один из немцев не пострадал и все разбежались кто куда. Еще бы — положение их было выгодным: с одной стороны дороги — лесопилка, во дворе которой уйма всяких досок и бревен, с другой стороны — дома. Было им где прятаться.

И чего наши дураки не пощекотали их в открытом поле?

К счастью, двое лищаковских милиционеров, дежуривших за лесопилкой, сразу сообразили, что стреляют-то неспроста, и бросились на подмогу. Бежать им было трудно, снег глубокий, без тропинок, и вот мотаются они между штабелей, вдруг видят: два немца в узком проулке норовят втиснуть головы под бревна. Подбежали наши к ним — раз, раз, выбили оружие из рук и — марш вперед! На дорогу!

Вывели они немцев с поднятыми руками, как раз, когда и я подошел.

— Неправильно вы рассчитали, — укорял товарищей один из милиционеров, капрал в отставке. — Ну, взяли двоих, а остальные где?

— Ничего, отыщем! — отвечали ребята и побежали на поиски.

Это было, конечно, не простое дело. Как знать, за какими углами, за чьими сараями попрятались швабы? Побегай по закоулкам, а они тебя пулей по затылку погладят…

К счастью, в этих немцах кровь была не слишком горячая. Что им до интересов родины — заботила их только собственная безопасность, собственная жалкая жизнь. У них от страху зады сморщились. Они вообразили, что лучше им держаться вместе. И все четверо, вбежав в дом Урика, полезли из сеней прямиком на чердак, не спросившись хозяина.

Вскоре в эти сени заглянул один из наших.

— Немцы тут не попрятались? — спросил он старого Урика. — Не видали?

— Не, никого тут нету, — отвечал тот громко, чтоб слышно было и на чердаке, — как знать, может кто из них и понимает по-словацки, подумал хозяин, — а сам позвал парня в горницу и там шепотом проговорил:

— У меня они! Ты потихоньку уйди да скажи четырем своим, чтоб так же потихоньку пришли к нам. Да не торопитесь. Погодите с полчасика, пока шум уляжется.

Так и сделали.

Партизаны прокрались в дом, спрятались по углам, на улице все стихло и не слышно было больше голосов, — тогда Урик поднялся на чердак и сказал немцам:

— Валяйте вниз, ребята. Все в порядке.

Они прислушались — в самом деле, все тихо; однако слезать им очень не хотелось — осторожничали.

— Пойдемте, я вам горячего молока дам, — заманивал их Урик.

— Was ist das, корятше молого? — спрашивают.

Урик присел, замычал коровой, руками стал тянуть воображаемые соски, подражал тому звуку, с каким молоко ударяется в подойник. Тогда все четверо спустились в сени, и тут на них набросились наши. Что было дальше, нечего рассказывать. Заботу о них взял на себя поручик Фукас, да был тут еще один русский лейтенант со своими людьми, и с этого же эпизода начал у нас свою деятельность и капитан Бениач, который в то самое утро добрался к нам со своим отрядом с Поляны. Капитан Бениач был дядька здоровенный, такому только дай подраться. Впрочем, о нем речь впереди.

В тот же день к вечеру со стороны Полгоры пришли на разведку еще трое немцев, но дальше верхнего конца деревни им ходу не было. Один отдал богу душу на месте, другие последовали за ним после короткого допроса.

Как видите, день был хлопотливый. А я радовался, что могу принести в бункер добрые вести, радовался, что деревня держится мужественно.

На обратном пути зашел я к Панчику. Там собрались уже все, кто имел решающий голос. Был там командир русских партизан, и Фукас, и Бениач, пришел и Лищак с колбасником Сламкой, под конец заявился даже надпоручик Звара, угостивший нас отличной новостью.

— Слыхал я, здорово вы держались, — сказал он как бы мимоходом. — Ну, да и я времени не терял. Прихожу это я в Подбрезовой к знакомому лавочнику, а он и говорит: «Слушай, вовремя ты появился! Немцы одного нашего офицера схватили, повезут теперь в город на допрос. А конвоировать его доверили венгерским офицерам, так что, если можешь, постарайся! Они еще тут, в моей комнате сидят…» Ну, больше мне ничего не надо было говорить. Вошел я к ним: возьмите, мол, меня с собой, приятели, нам по дороге! Ну, венгры — сами знаете… Немцы им, правда, грозили, что в случае измены за них поплатятся семьи, — а им начхать, они только и думали, как бы задний ход дать; офицеришки — обожали гуляш, вино да цыганскую музыку. Взяли они меня с собой… так и вышло, что оставили мы город в стороне и явились прямо к нам в Медведёво. Нашего человека я спас, а что касается этих венгерских гуляшников, то обратно я их не отпустил — пусть себе живут, дожидаясь своего гуляша, пусть еще хоть раз в жизни спляшут чардаш…

— Здорово! — похвалили мы Звару. — Отлично сделали!

А капитан Бениач, в восторге от событий, участником которых стал в первый же день своего появления здесь, все хлопал себя по коленям, угощал нас — и себя — сливовицей, и кричал:

— Ну и дела!.. А ей-богу, в отличное местечко мы попали! А знаете, друзья, сколько мы пережили под Поляной?

Панчик отнесся к словам капитана с известным недоверием: по его мнению, капитану подобало бы держаться более солидно и поменьше говорить. Поэтому он ответил:

— Знаем. Есть у нас тут люди с Поляны.

Такой уж человек был Адам. Ни за что на свете не обронит лишнего слова, а молчание ценит выше самой лучшей остроты.

Его холодность очень удивила капитана Бениача. Оно и понятно: он был родом с юга, из тех краев, где веселье и оживленный разговор рождаются вместе с божьим даром, и ни один из парней, которых он от самой Трнавы привел к повстанцам, не был скроен по мерке Адама. Капитан любил своих ребят и, хотя не раз попадал с ними в такие переделки, когда жизнь их висела на волоске, отечески заботился об их безопасности. Драться с немцами? Когда угодно! Но — только с выгодных позиций…

— Садитесь, люди, — пригласил всех Адам Панчик. — Потолковать надо…

Тут подошла к нему его жена и шепотом спросила:

— Долго вы?.. А то знаешь, у нас нынче посиделки…

Адам только сморщил сердито лицо и отогнал вопрос рукой как муху.

Но все разрешилось к добру: не успели гости рассесться, как вошли Шимон Сигельчик с Марой.

— А я от вас, сверху, — сказал Шимон, увидев меня. — В бункере был. Рассказал там, что сегодня случилось…

Тут только я вспомнил, что Шимон был среди тех, кто поймал немцев в доме Урика. Быстро же он обернулся!