Говорят, пришли они измученные, злые, шинели пропахли дымом пожаров, кое у кого присохла кровь — я уж не говорю о грязи, которой они были забрызганы. Но, боже, это кажется невероятным, — но ребята эти еще культуру нам несли!

Они принесли с собой фильм, назывался он «Надежда», и вот, как смерилось, вся деревня собралась на необычное представление. Можете представить, как это всех взбудоражило! Сколько лет угощали нас всякой розовой водичкой — и наконец добротный русский фильм!

Не устоял даже старый Фукас. Явился, говорят, домой и дверь не успел прикрыть, как ошеломил жену:

— Ну-ка, старая, бери платок да пошли быстрее!

Старуха, конечно, понятия не имела о том, что творится в деревне, а узнав, куда зовет ее супруг, отказалась.

— Не пойду! — отрезала она. — Не пойду, и все. Сам знаешь почему. Хочешь, ступай один.

Бедняжка все думала о своем Тонко, которого не видела уже больше трех лет, о котором давно ничего не слышала, — кто знает, может, он уже… Ни за что на свете не возьмет она на душу такой грех! Картинки смотреть? Еще чего! Она лучше помолится…

Ах, не ходить бы и Фукасу! Что ему представления, которые всегда ведь лишь наполовину правда, а наполовину вымысел, что ему занятные картинки, когда дома его ждала куда большая радость!

Потому что — ах! — когда люди в битком набитом помещении совсем уже вжились в действие: и плакали, и хлопали, и дышать перестали, — в это самое время, во тьме, по грязи, пробирался к Медведёву Тонко Фукас, потерянный сын. Был он поручиком, звезд на его плечах не так много — но что значат все знаки различия по сравнению с богатством, каким одарила его жизнь! Я на другой день узнал о его возвращении и живо представил себе, как это было. Вот сворачивает он с шоссе, переходит по мостику ручей, подходит к саду, к палисаднику, к тому забору, который в июне всегда точно кровью обрызган, так ярко цветут там турецкие бобы… Теперь только нажать на щеколду, перешагнуть порог, войти…

Ах, нежданное счастье для скорбящей матери! Какая встреча!.. Объятия, поцелуи, слезы — и опять слезы, поцелуи, объятия… И свалилось все это на нее одну, бедняжку, никто не помогал ей унести столько радости — и, как уж оно бывает, хотела мать попотчевать сына хлебом с молоком, — а только растерянно металась по комнате, дверь в чулан не могла найти…

Право, жаль, что меня тогда там не было — такой эпизод словно нарочно создан, чтобы глубоко затронуть сердца будущих читателей вашей хроники, а в пересказе он теряет половину. Так что придется нам довольствоваться фактом, что и старый Фукас, вернувшись домой в приподнятом настроении, чуть с ног не свалился, увидев сына. И если надо хоть приблизительно обрисовать необычные пути, по которым прошел Тоно, то мы можем лишь повторить то, что мы на другой день услышали от его отца. Потому что поручик Фукас пришел домой не насовсем, он только забежал повидаться с родителями и тотчас поспешил дальше за своей ротой.

Хотите знать, что с ним было?

Когда началась эта страшная война, Тоно учился. Не знаю, кем хотели его сделать родители: священником или учителем. Но какие бы мечты они с этим не связывали, все вышло наоборот, потому что Тоно попал на призывную комиссию, а как был он крепкий, здоровый парень, то и понравился господам военным. Конец учению! Призвали в армию, служил, потом наши полоумные господа обрушились на Советский Союз и послали ребят воевать на Украину. От ребят, кажется, ждали, что они возьмут Москву, перейдут Волгу, ворвутся на Кавказ и завоюют для немцев нефть, но большинство пораскинули умом да стали искать выход из ловушки. Начали перебегать к русским. В один прекрасный день перебежал и Тоно — но не ради того, чтоб избавиться от войны, не ради хлебной пайки да котелка пшенной каши в лагере военнопленных. Он вступил в Чехословацкий корпус — парень был не дурак и разобрался, на чьей стороне правда. Он сделался парашютистом, поднимался в небо, прыгал с самолетов, и я буду недалек от истины, если скажу, что во время этих головоломных упражнений он уже видел себя где-нибудь над нашим Верхним Гроном, представлял, как опускается на душистую горную поляну, к пастушьей колибе на Обрубованце или где-нибудь пониже Заклюк…

Только не сбылась эта его мечта. Невзирая на такую специальность, доставили его в Словакию во время восстания обычным воинским порядком — как командира одного из подразделений Второй Чехословацкой бригады и, как мы видели, он воевал, пока можно было.

— Господи, мы его и не узнали! — заключил тогда Фукас свой рассказ о сыне. — Никто бы не поверил, до чего может измениться человек. Кровь у него другая стала, жарче, что ли…

— Конечно, — поддакнул Урбан. — Будь у них в жилах сыворотка, не пробились бы к нам, ясно. Шутка ли? Столько сотен километров… И все под огнем…

Ну, раз Тоно Фукас забежал на минутку и даже не дал нам возможность поговорить с ним — пусть его исполняет свой долг, а мы перевернем страницу. Коли не забуду, бог даст, мы с ним еще встретимся.

Вот теперь не знаю — приход ли наших бойцов или русский фильм тому причиной, но настроение в деревне, в последнее время малость расклеившееся, явно улучшилось. И пускай войско наше кровоточило и было помечено рубцами и висела над ним тень больших потерь — оно не утратило мужества и готово было к новым боям. Чего же удивляться, что их одушевление ободрило нашу деревню!

Да не только регулярная армия! Не только те, кто по призыву Словацкого Национального Совета пошел под знамена восстания или попал к нам из России! В ту пору, когда держали дорогу на Лученец, к нам стянулись и некоторые партизанские отряды, а ребята в них были удалые!

Узнав об этом, не мог я совладать с любопытством — хотел узнать, не вернулись ли с партизанами наши знакомые с Подвепорского луга, — и поспешил в деревню. Дело было к вечеру, когда я добрался до первых домов, погода опять испортилась, мгла спускалась к Грону. Кое-где мигали огоньки в окошках, а деревню словно вымело ни души.

Тут слышу шаги — кто-то идет навстречу. Мужчина. Поздоровались, конечно: «Добрый вечер». Вглядываюсь попристальнее — вроде знакомый, и этот голос…

— А, чтоб тебя!.. Шимон!

Ну да, это он! Их отряд тоже перебрался к нам, и Сигельчик — понятно же! — побежал к своим, обнять мать, порадовать Мару.

— Жена хорошо держится? — спросил он.

— Не нарадуешься, — заверил я нашего славного партизана. — Сам увидишь…

Но недолго у нас оставались боевые части. Только очистили дорогу, сделали необходимые приготовления, — бац! — новый приказ; и они не мешкая двинулись прочь из деревни.

Что там Лученец! Что южные шоссе!

Быстрица! Быстрица была под ударом!

А потому — все к Банской Быстрице!

Мы видели: дело плохо. Уже получили сообщение, что немцы взламывают фронт у нас за спиной, заняли Тисовец, продвинулись к Червоной Скале — и можно ждать, что они вторгнутся в нашу долину, как только подойдут к городу.

Тревожная была ночь на 25 октября. Я был на заседании — на сей раз тайном — Национального комитета и своими ушами слышал, как Валер Урбан сказал:

— Не исключено, что скоро сюда придут немцы. Войска наши оттянулись к Банской Быстрице, а нам своими силами не отбиться. Поэтому надо немедленно сделать нужные приготовления. Спрятать оружие, причем я уверен, что оно нам еще пригодится. А нам, ответственным людям, опасность грозит смертельная. Придется того… скрыться.

Вопросы эти, правда, еще обсуждали, но в общем заседание было очень кратким.

Робо Лищак сказал Дебнару:

— Ступай, Йожо, ступай, разведи-ка пары в своей машинке!

А Валер Урбан добавил:

— Завтра приготовьте каждый что нужно — одежду там, харч, — и айда в горы. В сенные сараи, на хутора…

— Да кто нас выдаст? — возразил Йожо Дебнар. — Не хочется мне уходить…

Он пошел к паровозу.

Нет, в ту ночь некогда ему было смазывать поршни, не вспомнил он и о блестящей надписи. Огонь! Вот главное. Огонь и пар, чтоб скорее тронуться.

Тем временем Робо Лищак со своими милиционерами перетаскивал в вагон весь наш арсенал. Оружия, слава богу, было много, — оказывается, хотя нашим защитникам порядка и не пришлось ни в кого стрелять, вооружены они были хорошо.