Такое дело нельзя было скрыть — это мы признали.

— Потому и говорю! — волновался Козлов. — Это сигнал!

Только он это сказал, как позвонил телефон.

— Кто? Янко Крайча? Гей!.. Что ты говоришь? Словацкий Национальный Совет?.. Восстание?.. Слава богу, наконец-то!

Озолоти вы меня, я все равно не сумею передать вам те чувства, которые овладели всеми в ту минуту. Для чего это вам? Вам достаточно знать, что в тот самый день, 29 августа 1944 года, началось вооруженное восстание; вы можете при этом особо подчеркнуть, что призыв официально подтверждал то, что вершилось у нас уже несколько дней.

IX

Мягко выражаясь, работать с вами трудновато. Мне все кажется, что вы упускаете из виду главное в вашей задаче; вам бы хотелось ее расширить, включить в хронику происходившие события в отдаленных от нас местах. На это ни у вас, ни у меня, извините, сил не хватит. Вы не должны на меня обижаться. Как взгляну на вас, так и читаю нетерпеливый вопрос в глазах: а что же делалось в Банской Быстрице?

Вы словно бы позабыли о моем предупреждении: там я не был, не знаю.

Следуя поговорке: «Всяк сверчок знай свой шесток», мы останемся при своем первоначальном замысле и будем заниматься Быстрицей лишь постольку, поскольку отклики о ней доходили в наш лесной край.

То, что мы узнали из газет о постановлениях Словацкого Национального Совета, о мерах, которые принимают его органы, вы сумеете прочесть и в газетах, где-нибудь да сохранившихся. В них вы отыщете статьи об энтузиазме и возраставших надеждах, о подавленном отчаянии, которое вылезало, как солома из воробьиного гнезда. Многое радовало, придавало сил и поднимало мужество, но были и такие дела, которые возбуждали гнев или досаду. Теперь, когда все позади, можно предоставить эти дела историкам — пусть они постараются воссоздать цельную картину тех дней. Мы же вернемся к своей задаче. И будем скромны.

Для меня, — а я обычно слушал иностранное радио целыми днями и из себя выходил, когда случались помехи в приеме, — теперь наступило золотое время. Радиостанция «Свободная Словакия» работала у нас почти под носом, и звук был так силен, что рабочие могли слышать громкоговоритель у себя в бараке. Еще и сегодня мне помнятся песни и стихи, которые тогда передавали. И сегодня еще у меня сжимаются кулаки, как в то время, когда я услышал по радио, что братиславское правительство призвало в Словакию немцев для подавления восстания. Вот ведь какие подлецы: против собственного народа! Эх, тошно об этом и говорить…

Тут посыпалось столько событий, что я, к своему стыду, совсем позабыл о наших партизанах. Должно быть, только на третий день восстания, когда уже завязались жаркие бои под Жилиной, Врутками, за Попрадом и даже у Тельгарта, я вспомнил о наших ребятах на Большом Болоте и под Вепором.

Я предполагал, что они участвовали в боях. И меня неодолимо потянуло хотя бы взглянуть на те места, где они скрывались, снова представить себе их лица и все, что было с ними связано.

«Черт возьми, а не унесли ли они с собой ключ от охотничьей избушки?» — вот что пришло мне в голову на полпути к Большому Болоту. Точно у них других забот мало!

Конечно, избушка была заперта, но я сразу же догадался пошарить над дверью, и — ба! — в щели между бревнами был засунут ключ!

Я вошел внутрь, отворил ставни и осмотрел комнату. Видно, торопились ребята, судя по разбросанной соломе и обрывкам бумаги на полу.

На столе я нашел клочок бумажки, приколотый гвоздиком, прочитал наспех нацарапанные строки:

«Ура! Идем в бой. А то пожалуй, и ходить разучимся. Смерть фашистам! Да здравствует свобода!

Мой милый Иван! Я снова вижу его таким, каким в тот вечер, когда он спрыгнул к нам на Подвепорский луг, снова чувствую крепкое пожатие его руки, привыкшей к автомату. Снова вижу его с четырьмя братьями; несмотря на препятствия и трудности, они неуклонно шли к поставленной цели; чувствуя его уверенность, как в тот вечер, когда Дежо Сламка принес первую весть о волнениях и когда Иван с таким достоинством вышел из корчмы, сказав нам: «До свидания!»

«Но до свидания ли?» — лег мне на сердце тяжкий вопрос. Они пришли издалека, преодолели столько опасностей, а теперь, когда у них дома уже опять вольно дышится, они с боями идут все вперед и вперед.

Тогда я понял: это не месть за то, что они испытали. Это что-то большее…

Я медленно шел по опушке, но своим привычкам, которые всегда живы у лесника, воли не давал ни на минуту. Кабаны фыркают на болоте? Стадо серн у источника? Ах, нисколько это меня не занимало! Я мог думать о чем угодно, только не об этом. Но я вообще ни о чем не думал.

Неподалеку от Подвепорского луга я наткнулся на человека. Я заметил его со спины, сам он был скрыт еловой порослью, сидел на корточках, и по его движениям можно было понять, что он что-то ощипывает.

«Браконьер!» — решил я сперва и спрятался за бук, чтобы получше рассмотреть, чем он занят. Ну понятно, спустил предохранитель и взял ружье наизготовку.

А как подумал я, что нынешнее время особенно жестоко для лесного зверья, которое при всякой войне страдает и гибнет, так готов был беспощадно наказать всякого, кто посмел бы уложить у меня дикого козла из браконьерского самопала. Хватит и тех, кого съедят партизаны.

Незнакомец так углубился в свою работу, что я мог подойти к нему поближе. И тут, не веря сам себе, узнал браконьера. Это был Стрмень.

«Ах ты изверг!» — подумал я; мне припомнился тот день, когда добровольцы ждали автомашину, а он пришел просто поглазеть. «Что у твоего Мишко задница чешется, это я понимаю, ну а коли у тебя зудит, так покажу же я тебе!»

Навел я на него винтовку и крикнул:

— Стрмень!

Он стремительно обернулся и упал. Потом вскочил, растопырил руки и разинул рот, но не проронил ни слова.

Несколько прыжков — и я около него. Представьте себе, как я удивился: вместо оленя, вместо кабана я увидел на земле большущий тюк, завернутый в брезент, а рядом — примятый парашют. Такие подарки, если не ошибаюсь, сбрасывали вместе с парашютистами. Я вспомнил советские самолеты, летавшие незадолго до того, слухи о сброшенном ими оружии… и мне сразу стало понятно, почему именно здесь, у Подвепорского луга, нашелся этот клад.

Рядом с загадочной находкой лежал обыкновенный мешок из дерюги.

— Ваш? — резко спросил я, чуя, что здесь больше, чем простая случайность. — Ну-ка, откройте мешок!

С явной неохотой он беспрекословно развязал его. Заглянул я в мешок: ай-ай-ай! — а там консервы и какие-то сверточки, должно быть, солдатские пайки.

— Откуда все это, Стрмень? — сердито спросил я. — Где вы нашли?

Растерянный Стрмень, видно, не хотел выложить правду. Но когда он понял, что увертками от меня не отделаешься, махнул рукой по направлению к землянке и, прикидываясь невинной овечкой, промямлил:

— Да вот там… случайно.

— Случайно? — вскипел я. — Случайно, говорите? Сто чертей вам в печенку! Не думаете ли вы уверить меня, что мешок вы захватили из дому тоже по чистой случайности? Или что случайно забрели к партизанской землянке? Ну нет, милый мой! Скажу спроста, как с моста: вы грабить пришли!

Он затоптался на месте, пытаясь оправдаться.

— Потише, сосед, — сказал я, — зря изворачиваетесь. Зря стараетесь — не получится. Что вы собирались делать вот с этим?

Он поглядел на продолговатый тюк, над которым только что возился, и замолчал в нерешительности, очевидно, не зная, что в нем такое.

И тут я подумал, что сейчас самый удобный случай вынести приговор Стрменю.

— Повторяю: вы пришли грабить! Я должен вам напомнить, что ныне с такими рвачами канителиться не станут. Хотите, чтобы дело сошло вам с рук — потрудитесь тюк с оружием сегодня же доставить нашей милиции.

— Один я не дотащу, — смиренно ответил Стрмень, — он тяжелый.

Я вскрыл тюк. Мне казалось: я совершаю святотатство.