И тут мы увидели, что староста в отчаянии и ярости выпроваживает лавочника за дверь, а гость, как нам показалось, совсем повесил нос.

Отошли мы от окна и остановились на дороге. Нет, мы не собирались прятаться от Цута и не подумали отвернуться, когда он проходил мимо. Увидев нас, он сразу же перекрестился и засуетился, как шулер, передергивающий карты.

— Подумайте, меня налогом обложили, а кому это понравится… Ну, я и зашел спросить…

Колбасник вскипел от ненависти и отвращения к этому прожженному обманщику и сказал:

— Эх, голубчик, вы всякой лисы хитрее! Не врали бы лучше. Признаюсь, подслушивать под окном нам не к лицу, случай нас сюда привел, и мы слышали, зачем вы пришли. И хотя вы ни словечком не обмолвились в своей речи о налоге, налог свой вы заплатите.

Лавочник волчком завертелся на месте, и дух у него перехватило. Хотелось ему вывернуться, выскользнуть из рук, и теперь он придумывал, как бы улизнуть из ловушки.

— Как бог свят… я не понимаю…

Я бы предпочел увидеть змею — до того захотелось мне его раздавить. Я притянул лавочника к себе за пуговицу.

— Эге, соседушка, — сказал я ему, — вы еще раз подтвердили мудрость пословицы, что черного кобеля не отмоешь добела и что от волка не будет толка… Идите-ка домой и спите, если это вам ваша черная совесть позволяет.

И он ушел.

Как я уже говорил, не будь такого некрасивого случая, позволившего вывести на чистую воду лавочника с его продажной душонкой — для него грош был дороже собственной чести, — не будь самовольных действий Панчика и еще кое-каких пустяков, о которых и говорить не стоит, мы могли бы, не чувствуя упреков совести, не упоминать об этой ночи, чтобы не нарушать стройности нашего рассказа. Я готов умолчать и о следующем дне, настолько бедном событиями, что я решил уйти домой и ждать от Янко Крайчи вестей по телефону. За исключением того, что некоторые из мужчин отозвались на уговоры Адама, приготовили сапоги, сменили рубашки и уложили в кожаные сумки хлеб и овечий сыр, в деревне ничего не случилось, что было бы необходимо внести в вашу хронику.

Значит, помашем на прощание рукой и этому дню и перейдем прямо к следующему, отмеченному в календаре как 25 августа 1944 года.

Поскольку из рассказанного мной вы до сих пор нередко пропускали мимо ушей половину и придавали мало значения подробностям, без которых не обойтись, теперь я попрошу вас дорожить каждым словом и не дремать. Хоть сон и полезен для здоровья, он может причинить большой ущерб вашему труду, который приобретет такую важность в будущем. Итак, хорошенько слушайте, что произошло.

В тот день, 25 августа, когда я опять появился в деревне, там все уже было вверх дном. Да оно и понятно! Из города пришло известие, что в казармах вскоре после полуночи объявили боевую тревогу, обязательную для всех гарнизонов Словакии.

— Почему? Что случилось? — спрашивали люди. — Разве русские уже так близко?

Черта с два! Дело было совсем другого сорта! Каша-то пригорела в немецком котле. Только подумайте — две немецкие дивизии стоят на моравско-словацкой границе, да какие: закованные в сталь, горящие лютой злобой, — дивизии, готовые покарать изменников свастики. Румыния капитулировала. Венгрия пылала. А Словакия? Ах, лучше и не спрашивайте!

Даже сюда, до самой отдаленной деревушки, доносились отголоски тревоги, поднятой в словацких гарнизонах, звон оружия и трубные сигналы. Они, наверное, были красивы, наверное, были гневны. Они не могли быть другими. Такими рисовала их наша собственная ярость и решимость сразиться.

Да что нам город! Город далеко, а у деревни свои заботы, свои помыслы и события. У нас достаточно было своих ребят, и они рвались в бой. Очень, очень жаль, что вы их не видали! Обозлены они были как черти, а их отвага, годами лежавшая под спудом, граничила с безумием. Они жаждали оружия и готовы были голыми руками задушить немцев и предателей родины.

Чтобы вы лучше представили себе, какая кутерьма поднялась по всей округе, упомяну мимоходом, что некоторые забрались под шумок в реку и давай ловить форель прямо в середине деревни! Подумать только — какое нахальство! У нас в деревне, где лесная контора, где у реки то и дело мелькает зеленая шляпа с перышком, — и вдруг такая дерзость!

Как завидел я, что они в воде хватаются за камни и суют руки под корни ольхи, закричал я на них что есть мочи и погнал прочь, ругая на чем свет стоит. А мальчишки — давай бог ноги!

— Подожди же, Мишко! — пригрозил я, узнав одного из них. — Отцу пожалуюсь!

Некогда мне было раздумывать над воспитательными мерами, и я ограничился пустыми угрозами. Поскорей на другой конец деревни! Как можно скорей туда, где уже стояли нетерпеливые добровольцы, в цветах, окруженные стариками, женщинами и детьми. Не ждите, что я их всех по имени назову. Адам здорово поработал прошлую ночь! Я заметил там и таких, кого мы даже не знали толком, а о тех, кто в вашей хронике уже упоминался, — о них и говорить нечего. Я никогда не сомневался, что они выполнят свой долг.

Первым делом я наткнулся в этой сутолоке как раз на Стрменя, отца Мишко. Он стоял несколько поодаль и глазел на всех, разинув рот от любопытства.

— Ну как, сосед? Ваш Мишко уже устраивает революцию в Гроне… а вы?

— Что я? — нехотя отозвался Стрмень. — Упаси нас боже от всякой беды. А Мишко, если это… задница у него чешется, свое получит.

За поворотом дороги послышался треск мотоцикла. Хотел бы я, чтобы вы поняли, как у каждого из нас в ушах раздался этот треск! Кто это?

Слава богу, это оказался тот, кого мы ожидали еще позапрошлой ночью, без чьего согласия не хотели что-либо предпринять. Лексо Безак.

Он остановил мотоцикл прямо около собравшихся.

Как мне изобразить то, что тогда произошло, если вас там не было?

Не знаю, счел ли нужным Безак, увидев мужчин, стоявших в строю и готовых в путь, торжественно отметить эту историческую минуту, или он думал, что времени еще хватит — но он просто соскочил с мотоцикла, поднял обе руки и произнес:

— Товарищи! Граждане и гражданки! День свободы, которого мы так долго ожидали, подступает…

— Э, да брось ты свои речи!

На него посыпались цветы, ему подносили букеты, и все восторженно кричали:

— Да здравствует свобода!

— Да здравствует товарищ Безак!

— Слава!

— Веди нас! Хотим в бой!

Тут Безак взмахом руки как бы подчеркнул все эти возгласы, точно подвел итог колонке цифр при подсчете, и сказал:

— Знаю, товарищи, знаю. Слов не нужно. Дело теперь вот в чем…

Но все и так поняли, в чем дело. Все закричали:

— Поскорее в казармы!

— Оружия! Оружия!

— Реквизировать автомашины!

— А то… хоть и пешком!

Одному богу известно, как сюда попала старая Побишка. Она топталась около добровольцев, дергала их за рукава и всхлипывала:

— Деточки мои милые… Что же нас ожидает? Ай-ай! Мой Матько, дитятко мое несчастное…

— Не плачьте, тетушка, мы и за него… и за вас, — сказал ей один из парней.

Вдруг откуда ни возьмись — связной из города.

— Что тут у вас? Вы готовы?

Вилы тебе в бок! Да ведь это знакомый — наш мельник! Не успел и пыль мучную стереть под носом, даже шапку не отряхнул, а — посмотрите-ка на него! — бегает по всей округе и собирает людей. Я был уверен, что в спешке он позабыл спустить воду в запруде и мельница у него вертится вхолостую.

— Посылайте сюда автомашины! — кричали парни. — Мы к партизанам хотим!

Было бы лишним, полагаю, поминать о подробностях. И хотя я знаю, что на их фоне вы могли бы представить все яснее, я не хочу тормозить свой рассказ. И без того было вдоволь происшествий, которые сами просятся в хронику.

Я видел, как Безак советовался с мельником и с Адамом Панчиком, видел, как он снова сел на свой мотоцикл, сказав при этом:

— Добрые люди, подождите еще немного…

И — только пыль столбом — укатил в город.

Когда он вернулся, мы облепили его как мухи. Можете себе представить наше любопытство, можете себе представить нетерпение добровольцев, которые считали, что стоит только построиться на шоссе — и все будет в порядке. Послушайте же, с чем приехал Безак.