Мы уговорились, что вскоре встретимся — ведь у нас была еще целая корзина запасов, — и расстались.

— Что Ганке передать? — шутя спросила у Дюрко моя жена. — Не хочется тебе с ней повидаться?

Дюро только покосился, покраснел, потом строптиво мотнул головой и буркнул:

— А зачем?.. Нечего ей передавать…

Я чуть со смеху не лопнул.

Вот так дитятко! Прямо котенок в солдатских сапогах! Ну да ладно, оставим его в покое, не станем дразнить. Хотя он покручивает усики, которые у него пока еще не выросли, но я надеюсь, что скоро они покажутся. Бог даст, из него получится толк.

Больше всех этим ночным походом была, конечно, довольна моя жена.

Перед ней открылся мир, полный тайн. С той поры она стала соучастницей в делах, которые, как она подозревала, были слишком серьезны, чтобы возбуждать только простое любопытство. Ясно, что здесь нужны и отвага, и чувство ответственности.

Могу себе представить, как у нее чесался язык на другой день, когда она увидела Ганку Росикову и Катку Стрельцову, отправлявшихся на работу. Ну, так знайте же, какова моя жена: она и глазом не моргнула, и, хотя знала, какую радость может доставить девушкам, удержала язык за зубами, что, естественно, для нее большой подвиг.

Мой милый историк, может, вы только из вежливости не хотите показать вид, что вам не очень по душе, когда я расхваливаю свою жену и превозношу ее до небес. Но я уверен, что на свете немного женщин, которые могли бы скрыть подобную новость и проглотить слова, которые сами так и просятся на язык.

Моя Розка еще лучше доказала свою смекалку, когда в один из следующих дней она была дома одна и телефон оторвал ее от обычной работы.

Звонили из лесной конторы, да вдобавок еще жандармы.

— Вы их не видели? Поговаривают, они направлялись к вашей долине… Скажите самому, чтобы осмотрел сенные сараи и шалаши. Есть строжайшие предписания… Осторожность!

— У моего мужа, — ответила жена, — работы по горло, просто иной раз голова кругом идет. И без вашего приказа он смотрит в оба: без его ведома тут и мышь не проскочит, и, уверяю вас, он делает все, что от него требуется. Нет. Мы никого здесь не видели.

Будь я тогда дома, думаю, я выведал бы у жандармов побольше. Они выболтали бы мне кое-какие подробности, может, сообщили бы и о строжайших предписаниях, давным-давно известных, насчет того, что надо задерживать всех, кто без нужды шатается по лесам.

Немедленно вслед за этим, а если хотите знать точно, — на следующий день, жандармы заявились к нам сами. Походили со мной по участку, перерыли сенные сараи на полянах и даже, выполняя служебные обязанности, заставили меня открыть им охотничью избушку на Большом Болоте.

Господи боже! В этих местах они еще ни разу не бывали. Все раскормленные как на убой, мундиры, сами знаете, пригнаны тютелька в тютельку, ремень тут, ремень там, весь китель в золоте, серебре, чуть ли не в драгоценных каменьях — провалиться бы всей этой экскурсии! Они пыхтели, точно шерстобит над валенками.

Мелихар, начальник жандармского отделения, постарался оправдать свое излишнее усердие.

— Вот служба-то, а? Не нарадуешься! Приказ мы получили… весьма строгий приказ. Весь наш район немедленно прочесать, черт бы их взял…

— А разве случилось что? — спросил я вроде как из вежливости.

— Сдается мне, что дела плохи, — отвечал начальник, понизив голос. — Кажется, в горшке бурлит. И не будет, полагаю, лишним сказать вам, что при закрытых дверях в верхах поговаривают, будто на днях русские сбросили к нам много парашютистов.

И наконец добавил совсем доверительно, шепотом:

— Но это между нами, чтобы вы знали, как в случае чего поступать…

Я еле удержался от смеха.

— Ах, чтоб им!.. Если так, смею вас заверить, что с этой поры у меня в лесу не будет ни одного неизвестного и всякого проходимца или дезертира, пусть только нос сунут на мой участок, прямо вот этими руками задушу!

В тот же самый день — помню это как сегодня, — в субботу вечером 12 августа, нашлось у меня несколько самых спокойных минуток. Жена только что прибралась в комнате и, разумеется, грела воду, чтобы выкупать Надю. Я сидел дома и любовался нашей маленькой куколкой, которая гонялась за котенком по кухне и от восторга не могла прийти в себя. Я возился с нашей дочуркой, пока на часах не закуковала кукушка. Тогда я побежал в комнату и присел у волшебного ящичка, связывающего нас с миром, так что мы, даже в нашем медвежьем углу, хорошо знали, где что творится. А в народе в то время шутили, что скоро, мол, всех сапожников перевешают за то, что сшили для немцев скверные сапоги — пятками наперед. Мы понимали, конечно, — это шутливое описание того, что делается: радио за границей передавало все это по-другому.

Словом, мы все знали и старались ни словечка не упустить из сообщений. Мы хорошо знали, где русские бьют немцев, по картам следили за действиями союзников на Западе, видели, как нервничают наши паны, и радовались растущему гневу народа, не желающего погибать на службе чужеземцев.

Не успел я хорошенько настроить приемник, как послышалось предупреждение.

Что такое? Военное положение? Военное положение на всей территории Словакии? Почему?

Не знаю, хорошо ли вы помните дословно:

«…Для обезвреживания банд преступников… военное положение вводится из-за парашютистов, сброшенных в некоторых районах…»

Черт возьми! Так ведь это и к нашему району относится!

Виселица или пуля ждут всякого, кто вздумает бунтовать, совершать преднамеренные убийства; всякого, кого захватят за порчей чужого имущества или за тем, что будет угрожать общественной безопасности — на водных путях, на железных дорогах, на телеграфе и телефоне, на шахтах и бог знает еще где…

Эх, кто все это запомнит!

Ясно было одно: извещая о военном положении, правительство хвалилось, будто в стране царит спокойствие и население добросовестно выполняет свои обязанности. Но когда я услышал призыв к населению оказывать помощь военным и полицейским частям в пресечении саботажа, — я злорадно усмехнулся, хотя в то же время по спине у меня пробежали мурашки.

Я радовался, что мы зашли так далеко; но если перечислить все прегрешения, уже совершенные мной, да подсчитать те, которые еще совершу, я с уверенностью мог считать себя повешенным.

Тут я вспомнил и о Дюрко, о партизанах, сброшенных с самолета и подчинявшихся штабу майора Садиленко, о пяти беглецах, которые не сегодня-завтра пойдут снова в бой. Не забыл я и Адама; в свободное время без видимого дела он болтался там и сям и устраивал делишки, от которых мирного обывателя мороз бы по коже подрал; подумал о Шимоне Сигельчике, которого не удержат и десять пар волов, если он идет туда, куда его послал Безак; и Робо Лищак пришел мне на ум, и эти две девушки — Ганка и Катка; любопытно мне было и то, как теперь поступит Мара. Я подсчитывал, хватит ли деревьев перед домом сельской управы, если бы пришлось вешать революционный Национальный комитет, и захочется ли еще живанки всем тем, кто обмакнул свои пальцы вместо святой воды в жир от жаркого, принося тайную присягу.

Эх, милые мои жандармы! Уважаемые господа, позабывшие о вверенных вам лесных складах, о школьной доске и меле, о скляночках и порошках, о метриках и статистике, о театральных подмостках, жестяном громе и бенгальских огнях; все вы, кто позабыл божью заповедь о послушании властям! Вы-то что скажете насчет военного положения?

Так рассуждал я, услышав эту новость…

Отправился ли я в такое время к людям? Засел ли в углу корчмы, заказав себе стаканчик вина? Стоял ли вечером под окнами бараков, навострив уши?

Если б я это сделал, — услыхал бы, как люди проклинают и поносят господ.

Все в один голос утверждали, что на Верхнем Гроне без передышки роют окопы. И никто не спрашивал, зачем: всем было понятно, что это — против русских. Любой знал, что все делается по приказу тех, кто служит швабам, и каждый понимал: дело плохо. Но все надеялись, что в армии свои ребята и отлично разберутся, когда попадут в эти окопы, отчего у них сапоги жмут.