Не подумайте, упаси боже, будто я хочу хвалиться. Очень может быть, вздумай вы поглядеть на меня тайком в лесу, заметили бы у меня и то, чего я сам про себя не знаю. Быть может, глаза у меня прямо на лоб лезут, а уши торчком стоят на макушке, острые, как заступ садовника.

Повторяю, вечно я брожу по лесу. Ведь в лесу родился, в лесу вырос, чуть ли не с пеленок в лесу учился распознавать каждый звук, каждый шорох. (Зато первый гудок автомобиля я услыхал в день призыва в армию.)

Когда так прочно срастаешься с природой, начинаешь понимать, что животные, деревья, травы и камни, краски, запахи и звуки — все вместе создают единое целое. Гиканье пастушонка, лай лисы, крик хищной птицы не могут нарушить этого единства, а вот от гула самолета, от ружейного выстрела и даже от скрипа колес оно рушится. Потому что пастушонок, лисица, хищник сотворены вместе с этим миром, а самолет, ружье, повозка выдуманы человеком. И между тем и другим — глубокая пропасть.

Но пришло время, когда невозможно стало отделить одно от другого. То и другое переплетается, и даже лесной житель вроде меня поневоле вынужден замечать то, что создано руками человека и выдумано им, хотя оно и не относится к жизни природы.

Вижу: вы как-то чудно на меня поглядываете, словно у меня в голове не все ладно, потому что вы никак не поймете, куда я гну и зачем выложил все это. Сейчас поясню. Во-первых (и это я уже не раз подчеркивал), за сведениями для хроники вы обратились не по адресу, а, во-вторых, ведь и мне, бестолковому рассказчику, не под силу отделить зерно от плевел, и я наговорил вам больше, чем нужно. Только теперь вижу, что мог бы начать прямо вот с чего.

В конце мая — уже после нескольких удачных встреч ради живанки, когда мы мало-помалу раскусили наших партнеров, — остановил меня однажды на дороге Лексо Безак и сказал:

— Сдается мне, груши у тебя поспевают и скоро падать начнут.

Хотя я отлично знал, что Безак любит подносить свои мысли в чудных побасенках и загадках, от этого новейшего ребуса я стал в тупик. Вытаращил на него глаза и ждал, что он скажет еще.

— Чего ты так на меня уставился, — рассердился Безак, ткнул меня в бок и засмеялся, — не понимаешь, что ли? Они придут! И скоро! С неба свалятся… где-то в твоих владениях, в тех местах, где ты в прошлом году своих топографов водил.

Только тут я догадался, что он говорит о русских партизанах-парашютистах, и до безумия обрадовался, что развязка близка и скоро придет конец бедствиям войны, которая давно осточертела всем порядочным людям. Я почувствовал, что, если правда то, на что намекнул Безак, значит вот-вот наступит время, когда мы сможем наконец схватиться в открытую с тем, что мы ненавидели и проклинали сотни раз, от чего нередко приходили в полное отчаяние только потому, что пока еще не могли вступить в драку.

— Весь свет толкует о партизанах, — заметил я. — Выползет парень из высокой ржи, еще и штаны одной рукой придерживает… никто его не знает, он и выдает себя за партизана. Правда, сброду всякого много шляется, а мне еще ни с одним настоящим партизаном встретиться не довелось. Вот и не знаю…

— Кто же виноват, что ты живешь медведем и, кроме лесорубов, возчиков да полольщиц в питомнике, человека со стороны видишь в кои-то веки, — сказал Безак. — Пусть ты с ними пока не встретился, — они действуют повсюду, да и в нашей округе уже обосновались и делают свое дело. Мы с ними связаться должны.

«Значит, это правда», — подумал я, припоминая разговоры, которые вчера вечером вели ребята в бараке: о кострах, которые-де всю ночь в горах пылают, о вооруженных людях, которые к пастухам наведываются и щедро платят за баранов, об одном старосте откуда-то с Мураньской стороны, на которого в его собственной корчме напали и увели в лес за то, что он держал руку панов.

— Что же нам делать? — спросил я. — Как с ними связаться? Где мы их найдем?

Только теперь стал мне понятен презрительный взгляд, которым окинул меня Безак. Он привык к моей неразговорчивости больше, чем к таким дурацким вопросам.

Он сказал:

— Пошли ко мне какого-нибудь парня посмелей да понадежней из тех, кто хорошо знает лес. Пускай он сходит на Ясенские высоты с поручением к майору Егорову. Обдумай как следует, кого послать.

На том мы и расстались.

С тех пор стал я больше приглядываться к людям, которые работали у меня в лесу, к ребятам, которые чинили дороги, заваливая выбоины хворостом. Но по вечерам, выходя на полянку или к просекам, где начинали страстно реветь олени, я больше не к ним прислушивался, а к отдаленному гулу самолетов, которые в то тревожное время пролетали над нашими местами. Иногда они жужжали как шмели где-то на большой высоте, иногда рокотали совсем низко, и мне чудилось, будто от воздушных волн содрогаются и лес и горы; но по-прежнему то был знакомый звук немецких моторов.

А я ждал другого, непохожего звука, потому что узнал от солдат, приходивших на побывку с русского фронта, что советскую машину от немецкой можно сразу отличить. Прилетят ли? Я сиживал на опушках, где одуряюще пахло первой земляникой и цветущей малиной, и меня не мог отвлечь даже топот годовалых оленей, которые ввязывались в драки матерых бойцов, украшенных развесистыми рогами; почти сроднился с совами и филинами, которые слышат малейший звук даже на большой высоте, чуют каждый шорох и содрогание воздуха.

В одну из таких ночей, обдумывая поручение Безака, я решил, что послать связным на Ясенские высоты к майору Егорову можно одного только Дюро Драбанта.

Дюрко вы не знаете — он сейчас на военной службе. Мне этот парень нравился. Юркий, как синица, знает лес как никто, не трусливого десятка и вовремя смолчать умеет, когда другие попусту чешут язык. Именно так он себя вел, когда ребята рассказывали в бараках разные небылицы о партизанах. Дюро молча сидел на нарах, подперев голову, и только по горящим глазам видно было, что он боится пропустить хоть словечко.

Вскоре после того как надумал я доверить связь Дюро и выжидал только подходящего случая для разговора, парень заявился ко мне сам.

Мы встретились у поворота дороги над нашим лесничеством, где весенние ливни и телеги возчиков выбили порядочную колдобину и ее теперь засыпали рабочие. Дюро, как я заметил, был сам не свой и прутиком похлестывал себя по икрам. Что-то было у него на уме, и он еле-еле сдерживался.

— Пан лесник, — выговорил он наконец, — не отпустите ли вы меня домой на недельку? Там у меня кое-какая работенка есть…

Негодный мальчишка! Он скорчил при этом такую серьезную рожу, точно отец у него рассек себе ногу топором, а мать лежит при смерти и будто все заботы по хозяйству целиком легли на него. А ведь пока еще стоял июнь, один из самых легких месяцев в году, когда большая часть картошки уже окопана, а сенокос еще не скоро.

Да и у нас работы было, как в мае снегу, — неустойчивые времена чувствовались во всем, мы лишь подчищали в лесу по мелочам.

— По совести сказать, — отвечаю я, — не вовремя ты ко мне пришел. Ну, да что там… ступай, если так загорелось. Потом приди и доложись.

Очень мне хотелось намекнуть Дюрко на дело, которое мы собрались ему поручить, но я решил пока воздержаться и не сказал ему ни словечка. Парень отошел к повороту дороги, схватил кирку и принялся за работу.

Это было в середине недели. Вечером он ушел.

Наступила суббота, парни сумки приготовили, девушки — корзины, все уселись на нагруженные вагонетки и с песнями и гиканьем, как у них водится, покатили по узкоколейке в деревню.

Поэтому, как всегда по воскресеньям, было у нас тихо, словно все вымерло.

В тот воскресный день, о котором я говорю, не успел я взять на руки Надежду и пойти с ней на пчельник в огороде, чтобы она не мешала матери в кухне, позвонил телефон.

— Алло… Гондаш?

Звонил наш старик… то есть заведующий лесной конторой. Я узнал его по голосу.

— Послушайте, — спросил он слегка взволнованным тоном, — что такое с Дюро Драбантом? Тут у меня его отец и спрашивает, не посылали ли вы его куда-нибудь… все вчера вернулись домой, одного его нет.