— Ба, взгляни, какой выбор! — воскликнул он с таким видом, будто ни о чем кроме еды не думал. — Если собрать сюда всех голодающих Земного шара, они бы на неделю были обеспечены провизией! Что тебе положить, милая?

— Нет, давай лучше я! — заявила она, пробиваясь вперед. — Вот эти крошечные бисеринки в розетках — это икра. Серая, неприглядного вида — это черная, белужья, гурмэ ее особенно ценят. Что касается красной, то я не знаю, из какой рыбы она добывается. Может быть, начнем с этого? По крайней мере будешь говорить знакомым, что ел настоящую икру! Смотри: вот так ложкой перекладываешь ее на этот маленький кусочек хлеба, который называется тарталеткой, а затем сверху спрыскиваешь лимонным соком.

— Так вот как это делается! Что ж, будем знать, — лукаво улыбнулся Шон, терпеливо снося нравоучительный тон подруги. Продолжая слушать лекцию о правилах выживания на таких коктейльных вечерах, он не моргнув глазом проглотил несколько тарталеток.

— Ну… как? — не выдержала Сирил.

— Соленая… и не очень-то сытная. Давай-ка посмотрим, нет ли тут чего поосновательнее.

— Есть пирог с салом и ветчиной — если, конечно, тебя это устроит…

— Мда… Это называется «кормить соловья баснями».

— А? — растерянно переспросила Сирил.

— Поговорка такая. Я хочу сказать, что мужчина на таком птичьем корме долго не продержится.

«Что-то у меня сегодня с сообразительностью», — подумала Сирил и хотела уже ответить, когда прозвучал знакомый до зубной боли голос:

— Ага, вот вы где! Так и думал, что вы прячетесь от меня! А лица-то зачем отворачиваете? Пошли, пошли, Гулар давно уже заждался!

— Привет, Мартин! Хороший вечер, правда? — спросила Сирил, даже не обернувшись. — Шон, ты ведь помнишь Мартина?

— Припоминаю этот голос, — небрежно бросил Шон. — О, Мартин, привет, дружище! Рад снова видеть тебя.

Пока могущественный коротышка, брызжа слюной, отвечал приветствием на приветствие, Сирил с хладнокровием, удивившим ее саму, накладывала всевозможные лакомства на тарелку Шона, а затем то же самое проделала со своей. Только после этого она повернулась лицом к побагровевшему президенту.

— Ты просто исключительный хозяин, Коллинз! — сказала она с приветливой улыбкой. — Мы с Шоном так торопились на вечер, что не успели даже поужинать. Надеюсь, ты не станешь жадничать и возражать, если мы немного перекусим?

— Ну конечно, кто же против! — сразу сменил пластинку Мартин. — Но, может быть, вы пройдете к Гулару вместе с тарелками? Гулар и его милашка горят желанием познакомиться с вами. Ну пойдем же, Сирил, я уже истощил весь запас извинений по случаю вашей задержки!

Меньше всего на свете Сирил жаждала такого знакомства для Шона, но вывернуться не было никакой возможности.

— Ты действительно хочешь познакомиться с ними? — спросила она Шона, все это время терпеливо слушавшего их разговор, и вместо отказа, на который втайне надеялась, услышала невозмутимое:

— Отчего же нет?

Подавив вздох, Сирил скрестила в кармане пальцы, а потом, взяв тарелку, двинулась вслед за Мартином, возложившим на себя функцию тарана в этом вавилонском столпотворении в миниатюре.

У дальней стены спиной к гостям стоял среднего роста мужчина и не отрывал взгляда от женщины, просунувшей голову за занавес, который отделял помещение от небольшой ниши. Под шторой Сирил увидела ножки мольбертов.

При одной мысли, что Шон увидит ее эскизы и все поймет, Сирил стало дурно. У нее сразу куда-то пропал аппетит, и она торопливо поставила тарелку на ближайший столик.

Обеспокоенный ее видом, Шон то же самое сделал со своей тарелкой. Он хотел что-то сказать или спросить, но, по-видимому, передумал.

— Жак, неплохо бы сказать Франсуазе, что совать свой нос куда не следует дурной тон, — драматическим шепотом высказался Мартин.

Жак Гулар повернул к нему свое холодно-высокомерное лицо сноба и аскета. Ему было пятьдесят пять или около того, но густые каштановые волосы и длинное жилистое тело придавали ему моложавым вид, и только мертвенность светло-карих глаз говорила о том, что этот человек уже изрядно пожил и давным-давно пресытился жизнью.

— А вот и она, старина, — не обращая внимания на очевидное недовольство модельера, продолжил Мартин. — Та самая талантливая мадемуазель, рисунки которой вам так понравились.

Занавес зашевелился, и оттуда вынырнула сногсшибательно красивая молоденькая женщина. В первое мгновение она смутилась при виде зрителей, но тут же на ее лице воцарилась холодная улыбка. Подхватив со столика бокал с шампанским, она подплыла к Гулару и прильнула к нему. Узкая аристократическая рука кутюрье обвилась вокруг осиной талии подруги.

Четыре пары глаз смотрели на Мартина Коллинза, ожидая, когда же их представят друг другу. Мартин громко кашлянул и, щелкнув зачем-то каблуками, объявил:

— Месье Жак Гулар — мисс Сирил Адамс!

Трудно было сказать, где Мартин Коллинз проходил школу хороших манер, но упражнения по фрунту занимали там явно не последнее место. С трудом удерживаясь от того, чтобы расхохотаться, Сирил протянула руку знаменитому модельеру.

— О, это очаровательно! Вы настолько же красивы, насколько и талантливы, мадемуазель Адамс, — пробормотал француз, галантно склоняясь к ее руке.

Он-то по части манер собаку съел, подумала Сирил, когда Гулар с восхитительной легкостью и светской небрежностью перецеловал ей все до одного пальцы. За спиной Сирил беспокойно заерзал Шон.

— Мадемуазель Франсуаза Дюпре! — продолжил Мартин.

Сирил повернула голову, впервые внимательно разглядывая девицу. Слово «девица» наилучшим образом подходило для определения подруги Гулара. Мадемуазель Дюпре была удивительно молода: судя по густоте ее длинных белокурых волос и свежести кожи, ей можно было дать двадцать — двадцать два, не больше. Впрочем, многое в жизни она, вероятно, уже успела повидать и свое предназначение в ней осознала в полной мере. Во всяком случае, шампанское она пригубляла с видом прирожденной королевы.

А еще она казалась воплощением галльского духа — стопроцентной француженкой с безупречным вкусом в одежде: черное, плотно облегающее платье, голые плечи уютно прикрыты болеро, изысканно наложенная косметика, убранные кверху волосы в поблескивающей сеточке из зеленых каменьев… Сирил готова была побиться об заклад, что это изумруды — чистейшей воды изумруды.

Сирил протянула ладонь, и мадемуазель Дюпре, не глядя на собеседницу, ответила вялым пожатием руки. Отпустив этот холодный, безжизненный придаток, Сирил вдруг поняла, на ком сосредоточены малахитово-зеленые глаза француженки.

— Jacques, quel magnifique morceau de viande, n'est-ce pas? Mais, quel vieille vache! [1]— заговорила она с женихом, не подозревая или просто не думая о том, что кто-то из собеседников может понимать ее беглый французский. Ее зеленые глаза скользнули по высокой стройной фигуре. — Je't n'aime pas cette femme: elle est trop grande, trop grosse! [2]

Сирил не верила своим ушам: только что на глазах у всех Шона обозвали куском мяса, а ее вообще сравнили с коровой! Чувство оскорбленного достоинства уже готово было выплеснуться наружу, когда Шон вдруг закашлялся, и Сирил торопливо повернулась к нему, чтобы похлопать его по спине.

— Все в порядке? — шепотом спросила она, когда он поймал ее руку. — Дать воды?

— Все в порядке, не надо, — все еще кашляя, сказал он.

Гулар, обняв подругу за плечи, на мягком французском отчитывал ее:

— C'est bien mechant de toil! [3]Не будь такой злюкой, пусик! И не надо так откровенно пялиться на этого здоровяка. Ты же любишь мужчин с мозгами, а у него кроме этого невероятного носа ничего за душой нет и быть не может.

«Боже, какие же они мерзавцы! — возмущенно подумала Сирил. — Это ж надо — быть такими двуличными!» Они, кажется, даже мысли не допускают, что американцы могут знать какой-то другой язык кроме английского. Где уж ей с ее студенческой заносчивостью до этих патентованных снобов!

1

Жак, какой великолепный кусок мяса, не правда ли? Однако какая старая корова!

2

Мне не нравится эта женщина, она слишком высокая, слишком большая!

3

Это очень злобно для тебя!