«Мы ехали с нею в двухместной…»

Мы ехали с нею в двухместной Уютной каюте на юг, В двухместной,           совсем неуместной Для нас — незнакомых, для двух. Я выйду гулять на причале, Она — в стороне от меня… Подчеркнуто с ней мы молчали До вечера первого дня. Но в море трудней, чем на суше, Так долго молчать в тишине. Она рассказала о муже, А я ей в ответ — о жене. Почувствовав вдруг облегченье, Впервые ей глядя в глаза, Жену я свою с увлеченьем Упорно хвалить принялся. Но что-то в груди защемило, Когда вдруг заметил я,                    как Впервые две ямочки мило Мелькнули на смуглых щеках. Заметил, как чист ее профиль, Нахмурился и замолчал. Нет, то не кассир —              Мефистофель Билет проездной мне вручал!.. И тесно мне стало в каюте. На пристань я вышел один. Смотрите, мол, грешные люди — Вот верный жене гражданин! Мне место вполне на плакате: Пай-мальчик, примерен и мил, Как будто в самом Детиздате Я отредактирован был! И так захотелось обратно! Тем вечером, не утаю, Мне было чертовски досадно И стыдно за верность мою. Так в детстве казалось мне стыдным Отстать от курящих друзей, — Боялся я прозвищ обидных, Старался быть взрослым скорей. Я первую помню затяжку, Свинцовую горечь во рту, От дыма так тошно и тяжко, Что чувствую — вот упаду… Но все же курил я.                И даже При девочках пиво я пил, Но чем я старался быть старше, Тем больше мальчишкою был! …Мы с ней попрощались в Анапе, В ночном незнакомом порту, Она появилась на трапе И тотчас ушла в темноту. Светало в горах молчаливых, Здесь час предрассветный хорош! Как много тропинок красивых, Да разве их все обойдешь… Исчезли Анапы утесы, Мы в море идем на зарю. Сосед достает папиросы, — Спасибо,          но я не курю! 1953

«Любовь, когда она одна…»

Любовь, Когда она одна, — Любовь. А если много, Как сказать — любвей, Или любовей? Размышляю вновь Над тонкостями слов и падежей. Не любит множественного числа Любовь на русском языке моем. А почему? Не думал я о том, Пока однажды не пришла… Через века Я понял вдруг того, Кто это слово мудро сочинил. Быть может, верность предка моего Родной язык навеки сохранил. В земле далекий предок мой лежит, А слово не стареет на земле. И для меня оно теперь звучит В твоем Одном-единственном числе. 1953

«Все знаю смешинки лица твоего…»

Все знаю смешинки лица твоего, Когда же глаза закрываю! Никак не могу я Представить его, Я как бы его Забываю… А лица совсем незнакомых людей Отчетливо в памяти вижу. Выходит, Тебя       разглядеть Тем трудней, Чем мне ты             роднее и ближе. Мы видим             лишь то, Что хоть чуть              в стороне, Хоть чуточку             на расстоянье. Настолько со мной ты, Настолько во мне, Что видеть я не в состоянье! 1953

Тебе

Ты запомни строки эти… Было так: На белом свете Жил какой-то человек, Почему-то мною звался, Очень часто увлекался, Слишком часто ошибался Он за свой короткий век. На моей он спал кровати, Надевал мое он платье, И курил он мой табак. Веселился он некстати И грустил совсем некстати. Жил не так, Любил не так, Был он слаб, А я сильнее. Скуп он был, А я щедрее, Груб он был, А я нежнее. Нет такого в нем огня, Если б он тебя не встретил, Значит, не было б на свете Настоящего меня. 1945

Посленовогодняя елка

Завьюженная челочка, Пушистая игла… В лесу родилась елочка, В лесу она росла. Не в ярком убранстве Парадном, Венчавшем ее красоту, На лестничной клетке В парадном Увидел я елочку ту. За дверь Ее выставил кто-то, Поскольку теперь не нужна. И как-то устало и кротко К стене прислонилась она. Осыпались желтые ветки, Ни бус, ни браслетов на ней. Ей зябко на лестничной клетке Без шубы роскошной своей. Всего лишь неделя — Не месяц, И вот с нее сняли красу. О, как она старше ровесниц, Зеленых ровесниц в лесу! Чтоб только ты нас не винила За праздник, Который так мал, Иголки, Что ты обронила, Я б все до одной Подобрал. 1954