Но они не только самые невежественные люди, они защитники самых неразумных воззрений. Ибо не только они отвергают то, что наиболее достоверно и общепризнано, чтобы прослыть за свободные умы, но им нравится также под влиянием того же направления воображения говорить решительным образом о вещах наименее вероятных и наиболее недостоверных. Монтень, несомненно, страдал этою болезнью ума, и необходимо указать, что он не только не знал природы человеческого ума, но даже грубо заблуждался, если предположить, конечно, что он сказал нам то, что думал о ней, а ведь он это и должен был сделать.

Ибо что можно сказать о человеке, который смешивает дух с материей, который приводит самые необычайные воззрения философов на природу души, не презирая их и даже с видом, достаточно указывающим, что он одобряет воззрения, наиболее противоречащие разуму, который не видит необходимости бессмертия наших душ, — о человеке, который думает, что человеческий разум не может его признать, и смотрит на доказательства его, как на одни мечтания, которыми мы лишь утешаем себя (Somnia non docentis sed optantis), который находит неправильным, что люди отличают себя от остальных тварей и от животных, которых он называет нашими собратьями и сотоварищами1, он думает, что они разговаривают, понимают друг друга и презирают нас совершенно так же, как мы понимаем друг друга и презираем их, по мнению его, человек больше разнится от человека, чем человек от животного, даже паукам он приписывает способность рассуждения, соображения и решения, он утверждает, что устройство тела человеческого не имеет никакого преимущества перед строением тела у животных, но затем охотно примыкает к тому взгляду, что ни рассудком, ни даром слова и ни душою мы не превосходим животных, а лишь своею красотою, своим красивым цветом кожи и прекрасным строением членов, им уступает наш разум, благоразумие и все остальное и т. д. Можно ли сказать, что человек, который пользуется самыми нелепыми воззрениями с целью сделать тот вывод, что мы несправедливо отдаем себе предпочтение перед животными и делаем это вследствие гордости и упорства, — можно ли сказать, чтобы он имел точное знание о человеческом духе и можно ли убедить в том других?

Но нужно быть справедливым и чистосердечно сказать, каков был характер ума Монтеня. У него была плохая память, еще более

1 Кн. 2, гл. 12.

плохой рассудок, правда, но эти оба качества вместе и не составляют того, что обыкновенно называют в свете прекрасным умом. Под словом bel-esprit «понимают прелесть, живость и обширность» воображения. Толпа почитает блеск, а не основательность, потому что мы больше любим то, что волнует чувства, чем то, что поучает разум. Принимая прелесть воображения за прелесть ума, можно сказать, что Монтень обладал прекрасным и даже необыкновенным умом. Его идеи ложны, но красивы, его выражения неправильны и смелы, но приятны, его речи образны, но неосновательны. Во всем его сочинении видна оригинальность, и она очень нравится, как бы много ни заимствовал он у других, он не производит впечатления заимствователя, его смелое и пылкое воображение всегда придает оригинальный оборот вещам, которые взяты у других. Словом, он обладает всем необходимым, чтобы нравиться и импонировать, и мне думается, я достаточно доказал, что не путем убеждения и рассудка заставляет он восхищаться собою стольких людей, но он подкупает их ум силою своего властного воображения, своею увлекающей живостью.

I. Самое странное действие сильного воображения — это ложная боязнь привидений, колдовства, заклинаний, чар, ликантропов, или оборотней, и вообще всего, что, как думают, зависит от дьявола.

Ничего нет ужаснее, ничто так не страшит разума и не производит более глубоких отпечатков в мозгу, как представление о невидимой силе, которая только и думает, как бы нам вредить, и перед которой мы бессильны. Все рассказы, вызывающие это представление, всегда выслушиваются со страхом и любопытством. Все необычайное привлекает людей, и они находят странное удовольствие в передаче этих страшных и чудесных историй о силе и злобе колдунов и в запугивании других, а также и самих себя. Нет ничего удивительного поэтому, что колдунов так много в известных местностях, где слишком укоренилась вера в субботу дьявола, где самые нелепые сказки о колдовстве выслушиваются как достоверные истории и где сжигают, как настоящих колдунов, безумных и духовидцев, воображение которых расстроено не столько вследствие извращения их ума, сколько вследствие этих сказок.

Я хорошо знаю, что некоторые лица будут недовольны тем, что я приписываю большинство чародейств силе воображения, так как люди любят, чтобы их пугали, и сердятся на тех, кто хочет их образумить, подобно мнимо больным, которые слушают с почтением и слепо исполняют предписания врачей, предсказывающих им ужасные проявления болезни. Рассеять суеверия трудно, нападая на них, непременно встретишь многочисленных защитников их, склонность же слепо верить всем бредням демонографов вызвана и поддерживается тою же самою причиною, которая делает суеверных людей упорными в их суевериях, как это довольно легко доказать. Однако мне следует описать в немногих словах, как, по моему мнению, устанавливаются подобные суеверия.

В своей овчарне пастух рассказывает после ужина жене и детям о шабаше. Так как воображение его немного разгорячено винными парами и так как ему думается, что он несколько раз присутствовал на этом воображаемом сборище, то он, разумеется, говорит живо и с жаром. Его природное красноречие в связи с настроением, с каким внимает вся семья его рассказу о таком новом и ужасном предмете, должно, несомненно, произвести сильное впечатление на слабое воображение и не замедлит вызвать страх в женщинах и детях, оно заставит их проникнуться этим рассказом и убедиться в том, что он им рассказывает. Это говорит муж, отец, говорит о том, что видел и делал, его любят, его уважают — как же не поверить ему? Пастух повторяет свой рассказ в другие дни. Воображение матери и детей постепенно получает более глубокие впечатления, они привыкают к этим рассказам, страхи проходят, но убеждение остается, наконец, ими овладевает любопытство, им хочется самим отправиться на шабаш. С этою целью они натираются на ночь известным снадобьем. Душевное настроение их при этом еще более возбуждает их воображение, впечатления, оставшиеся у них от рассказов пастуха, воспроизводятся и заставляют их переживать во сне все подробности того сборища, которое пастух описал им. Они встают, расспрашивают друг друга, рассказывают, что видели, и таким образом они еще более укрепляются в своих суевериях, а тот из них, у кого воображение сильнее, убеждает других и не замедлит в несколько ночей составить историю о мнимом шабаше. Вот каким образом пастух создал настоящих колдунов, а они при сильном и пылком воображении создадут в свою очередь много других в один прекрасный день, если страх не удержит их от перерассказывания подобных историй.

Нередко встречались колдуны искренние, которые всем говорили, что они бывали на шабаше, и так были в этом убеждены, что, хотя некоторые лица сторожили их ночью и уверяли их, что они не вставали с постели, они не могли поверить им.

Всем известно, что когда детям рассказывают сказки о привидениях, то ими тотчас овладевает страх, они не могут оставаться одни и в темноте, потому что их мозг тогда не получает никаких впечатлений от присутствующих предметов, вследствие чего впечатления, оставшиеся у них от сказки, воспроизводятся и часто с такою силою, что привидения, описанные им, как бы проносятся перед их глазами. Между тем детям не выдают этих историй за истинные.

Им не говорят о них с -видом убеждения и часто даже рассказывают эти истории довольно вяло и безучастно. Что же удивительного, если человек, убежденный, что он был на шабаше,и, следовательно, говорящий положительно, с уверенностью, убеждает легко во всех подробностях, описываемых им, других людей, слушающих его с почтением, и укрепляет таким образом в их воображении впечатления, подобные тем впечатлениям, которые вводят в обман его самого.