Эти произвольные вопросы кажутся шуточными, и в известном смысле они действительно таковы, ибо, решив их, ничего не узнаешь. Однако разница между ними и естественными вопросами не так велика, как, пожалуй, можно вообразить себе. Для решения и тех и других надо поступать почти одинаковым образом. Ибо если ловкость или хитрость людская делает произвольные вопросы запутанными и трудно разрешимыми, то темнота и неясность от природы присущи естественным явлениям. Рассеять эту тьму должны внимание разума и опыты, которые представляют собою своего рода вопросы, обращенные к Творцу природы, подобно тому как двусмысленность и ненужные условия в произвольных вопросах устраняются вниманием ума и ловкими расспросами, предлагаемыми людям, задавшим нам произвольный вопрос. Объясним эти вещи по порядку, более серьезным и поучительным образом.
Есть множество вопросов, которые представляются весьма трудными, потому что их не понимают, они скорее должны считаться аксиомами, хотя и нуждающимися в некотором объяснении, чем настоящими вопросами, ибо, как мне кажется, не следует причислять к числу вопросов известные положения, представляющиеся неоспоримыми, если их термины отчетливо поняты.
Так, например, считается трудно разрешимым вопросом вопрос: бессмертна ли душа, — потому что люди, задающие этот вопрос или же претендующие на решение его, не представляют отчетливо его терминов. Так как слова «душа» и «бессмертный» означают различные вещи и так как люди не знают, каким образом они понимают их, они и не могут решить, бессмертна ли душа, ибо они не знают в точности ни что они спрашивают, ни что они ищут.
Под словом «душа» можно понимать субстанцию мыслящую, желающую, чувствующую и т. д. Можно принимать душу за движение или обращение крови и за конфигурацию частей тела, наконец, душу можно принимать за самую кровь и жизненные духи. Точно так же под словом «бессмертный» понимается то, что не может быть уничтожено обычными силами природы, или что не может изменяться, или, наконец, что не может портиться и рассеиваться, подобно пару или дыму. Итак, предположим, что мы берем слова «душа» и «бессмертный» в одном каком-нибудь из этих значений, самого небольшого внимания ума будет достаточно, чтобы судить, бессмертна душа или нет.
Во-первых, ясно, что душа, взятая в первом значении, т. е. как мыслящая субстанция, бессмертна, если слово «бессмертный» брать также в первом значении, т. е. как то, что не может быть уничтожено обычными силами природы, ибо недопустимо даже, чтобы какая-либо субстанция могла обратиться в ничто. Чтобы допустить возможность этого, пришлось бы прибегнуть к всемогуществу Божию.
Во-вторых, душа бессмертна, если слово «бессмертный» взять во втором значении, как то, что не может портиться и рассеиваться в пар или дым, ибо очевидно, что то, что не делится на бесконечное множество частей, не может и портиться или рассеиваться в дым.
В-третьих, душа не бессмертна, если брать слово «бессмертный» в третьем значении, как то, что не может изменяться, ибо у нас имеется достаточно убедительных доказательств изменений нашей души: она чувствует то страдание, то удовольствие, иногда она желает известных вещей, а потом перестает их желать, будучи связана с телом, она может отделиться от него и т. д.
Если взять слово «душа» в каком-нибудь другом значении, точно так же будет легко решить, бессмертна ли она, если со словом «бессмертный» связывать точное и определенное значение. Следовательно, эти вопросы становятся трудными только тогда, когда они не представляются отчетливо и когда термины, выражающие их, двусмысленны, итак, они скорее нуждаются в объяснении, чем в доказательстве.
Правда, встречаются люди, одни настолько глупые, а другие с таким пылким воображением, что они принимают постоянно душу за известную конфигурацию частей мозга и за движение жизненных духов, и, разумеется, невозможно доказать этого рода людям, что душа бессмертна и что она не может погибнуть, ибо, напротив, очевидно, что душа, взятая в том смысле, как они понимают ее, смертна.
Итак, затруднение заключается не в том, чтобы сам вопрос был трудно разрешим, а в том, что трудно заставить понять какое-нибудь положение тех людей, у которых нет одинаковых идей с нашими идеями, и которые употребляют все усилия, чтобы не иметь этих идей и продолжать быть слепыми.
Значит, когда спрашивают, бессмертна ли душа, или задают иной вопрос, прежде всего надо устранить двусмысленность в терминах и знать, в каком смысле берутся они, чтобы отчетливо представить себе содержание вопроса. Если те, которые предлагают вопрос, не знают, в каком значении они понимают его, их нужно спрашивать, чтобы просветить их и заставить решиться брать термины в определенном значении. Если, спрашивая их, мы увидим, что их идеи не согласуются с нашими, бесполезно отвечать им. Ибо что можно ответить человеку, который воображает, будто желание, например, не что иное, как движение некоторых жизненных духов, будто мысль не что иное, как отпечаток или образ, запечатленный в мозгу предметами или жизненными духами, будто все людские умозаключения заключаются лишь в различном положении некоторых маленьких тел, различным образом располагающихся в голове? Ответить ему, что душа, взятая в том смысле, как он понимает ее, бессмертна, — значит обмануть его или стать смешным в его мнении, ответить же ему, что она смертна, — значит некоторым образом утвердить его в заблуждении, имеющем весьма важное значение. Следовательно, не должно ему отвечать, надо только заставить его сосредоточиться в самом себе, чтобы он воспринял те же идеи, какие мы имеем, от Того, кто один может просветить его.
Вот еще вопрос, кажущийся очень трудным, именно: есть ли у животных душа. Однако, если устранить двусмысленность, он вовсе не представится трудным, и большинство людей, думающих, что у животных есть душа, на самом деле, не зная того, разделяют мнение тех, которые думают, что души у животных нет.
Душу можно понимать или как нечто материальное, разлитое во всем теле и дающее ему движение и жизнь, или же как нечто духовное. Люди, утверждающие, что у животных нет души, понимают душу во втором смысле, ибо никогда ни один человек не станет отрицать, что в животных есть некоторое материальное начало их жизни или их движения, ибо нельзя отрицать такового даже в часах. Люди же, обратно, утверждающие, что у животных есть души, понимают душу в первом значении, ибо немногие лишь верят, чтобы у животных была духовная и неделимая душа. Стало быть, и перипатетики, и картезианцы верят, что у животных есть душа, т. е. материальное начало их движения, и те и другие верят также, что животные не имеют души, т. е. что в них нет ничего духовного и неделимого.
Итак, различие между перипатетиками и теми, кого называют картезианцами, состоит не в том, чтобы одни верили, что у животных есть душа, а другие не верили, но различие состоит только в том, что первые верят, что животные могут чувствовать страдания, удовольствия, видеть цвета, слышать звуки и, вообще, иметь все те ощущения и все страсти, какие мы имеем, а картезианцы думают обратное. Картезианцы делают различие между словами и ощущением, чтобы устранить двусмысленность слов. Они говорят, например, что, если человек стоит слишком близко у огня, частицы дерева будут ударяться о его руку, они приводят в движение фибры руки, и это движение передается до мозга, где оно заставляет жизненных духов, находившихся в мозгу, разливаться по внешним частям тела таким образом, чтобы побудить тело отодвинуться от огня. Они согласны, что все это или нечто подобное может происходить и в животных, и действительно происходит в них, ибо все это относится к свойствам тел. С этим согласятся и перипатетики.
Далее картезианцы говорят, что в человеке потрясение мозговых фибр сопровождается ощущением теплоты и течение жизненных духов, направляющееся к сердцу и внутренностям, сопровождается страстью ненависти или отвращения, но они отрицают, чтобы эти ощущения и страсти душевные встречались в животных. Перипатетики же, обратно, утверждают, что животные так же, как и мы, ощущают эту теплоту, что они имеют, подобно нам, отвращение ко всему, что причиняет им неудобство, и что они способны вообще ко всем ощущениям и страстям, испытываемым нами. Картезианцы не думают, чтобы животные чувствовали страдание или удовольствие, чтобы они любили или ненавидели что-нибудь, ибо они не допускают в животных ничего, кроме материального, а они не считают ощущений и страстей свойствами материи, какова бы она ни была. Некоторые же перипатетики, напротив, думают, что материи свойственно ощущение и страсть, когда она, как они говорят, утончается, что животные могут ощущать, благодаря жизненным духам, т. е. через посредство материи в высшей степени тонкой и нежной, и даже что самой душе свойственны ощущения и страсть только потому, что она соединена с этой материей.