1 См. главу седьмую второй части, § 4.

теплоты, точно держась его терминов, мы делаем нелепые выводы, а поставив определение на место определяемого, впадаем в чистую бессмыслицу.

Но если тщательно отличать теплоту от ее причины, то хотя ее самое и нельзя определить, потому что она есть модификация души, о которой мы не имеем ясной идеи, но причину ее определить можно, потому что мы имеем отчетливую идею о движении. Однако мы должны взять в соображение, что теплота в смысле известного движения не всегда вызывает в нас ощущение теплоты. Так, например, вода тепла, потому что частицы ее жидки и находятся в движении и потому что рыбы, по-видимому, находят ее теплою, по крайней мере, она теплее льда, частицы которого находятся в покое,

но вода холодна по отношению к нам, потому что она не обладает таким движением, как частицы нашего тела, то, что имеет меньше движения по сравнению с другим, находится некоторым образом в покое относительно него. Итак, не по отношению к движению фибр нашего тела надо определять причину теплоты или движение, вызывающее ее, надо, по возможности, определять это движение, абсолютно и само по себе, тогда определения, которые мы ему дадим, могут способствовать познанию природы и свойств теплоты.

Я не считаю себя обязанным рассматривать далее философию Аристотеля и раскрывать в высшей степени запутанные и сбивчивые заблуждения этого писателя. Мне кажется, я показал, что он не доказывает своих четырех элементов и определяет их дурно,1что его первичные качества не таковы, какими он их считает, что он не знает природы их, что из них вовсе не образуются все вторичные качества, и наконец, если и согласиться с ним, что все тела состоят из четырех элементов и вторичные качества — из первичных, все-таки вся его система останется бесполезной для разысканий истины, потому что его идеи не настолько ясны, чтобы мы могли соблюдать всегда очевидность в своих умозаключениях.

Если читатель не поверит, что я изложил подлинные воззрения Аристотеля, он может ознакомиться с ними по его книгам «О небе» и «О возникновении и уничтожении», ибо из них именно брал я почти все сказанное о нем. Я ничего не приводил из его восьми книг о физике, так как они представляют собственно логику и содержат одни темные и неопределенные слова, в них он учит тому, как можно говорить о физике, ничего в ней не понимая.

Но Аристотель часто противоречит сам себе, и на некоторых выдержках из его сочинений можно обосновать совершенно разнородные мнения. Поэтому я не сомневаюсь, что, ссылаясь на Аристотеля же, можно доказать воззрения, противоположные тем, которые я приписал ему, за это я не отвечаю. Достаточно, что у меня были книги, которые я цитировал для подтверждения вышесказанного, я даже не нахожу нужным разбирать, принадлежат ли эти книги Аристотелю или нет, испорчены они или нет. Я беру Аристотеля так, как он есть и как обыкновенно принимают его, ибо ни к чему трудиться над изучением истинной генеалогии вещей, цена которых невелика, к тому же это такой вопрос, который уяснить себе невозможно, как он явствует из «Discussions peripateti-ques» Патриция.

ГЛАВА VIОбщие необходимые указания, чтобы в разысканиях истины и в выборе наук руководствоваться известным порядком.

Чтобы не говорили, что я только все ниспровергаю в этом сочинении и не даю ничего достоверного и неоспоримого, мне следует изложить здесь в немногих словах, какой порядок должно соблюдать в своих исследованиях, чтобы не впасть в заблуждение, а также указать некоторые истины и некоторые необходимые науки, которые имеют такую очевидность, что, не соглашаясь с ними, невозможно не испытывать тайных укоров со стороны разума. Я не буду останавливаться на подробном объяснении этих истин и наук, так как оно уже сделано, а я не намерен перепечатывать чужих сочинений и отсылаю читателя к ним. Но я укажу порядок, которого следует держаться в изучении их, чтобы сохранять всегда очевидность в своих перцепциях.

Первое, что мы познаем, это — существование нашей души, все акты нашего мышления суть неопровержимые доказательства его, ибо то, что действительно мыслит, действительно есть нечто — это вполне очевидно. Легко узнать о существовании своей души, зато нелегко узнать ее сущность и природу. Если мы хотим знать, что она такое, мы прежде всего должны не смешивать ее с теми вещами, с которыми она связана. Если мы видим в себе сомнение, желание, рассуждение, мы должны думать, что душа есть нечто сомневающееся, желающее, рассуждающее и только, пока мы не испытали в ней каких-нибудь других свойств, ибо свою душу мы познаем только посредством внутреннего чувства, которое имеем о ней. Душу свою не следует принимать ни за свое тело, ни за кровь, ни за жизненные духи, ни за огонь, ни за иные вещи, за которые принимали ее философы. О душе следует думать лишь то, чего мы не можем не думать о ней и в чем мы вполне убеждены тем внутренним чувством, которое имеем о самих себе, иначе мы ошибемся. Итак, простым созерцанием или внутренним чувством мы узнаем все, что можно знать о душе, не будучи вынуждены прибегать к умозаключениям, в которых всегда возможна ошибка. Ибо в умозаключениях действует память, а где действует память, там возможно заблуждение — стоит предположить, что в своем познании мы зависим от какого-то злого духа, который потешается, обманывая нас.

Если бы даже я предположил существование такого Бога, которому нравилось бы обманывать меня, то и тогда я был бы убежден в том, что Он не может обмануть меня в том моем познании, которое основывается на простом созерцании, каково, например, познание: я существую, ибо я мыслю, дважды 2 есть 4. Каким бы могущественным не представлял я себе подобного Бога, допустив Его действительное бытие, то, даже и при этом нелепом предположении, я чувствую, что я не мог бы сомневаться в том, что я существую или что дважды 2 равняется 4, так как эти вещи я постигаю одним созерцанием без участия памяти.

Но когда я умозаключаю и не вижу с очевидностью принципов моих умозаключений, а только вспоминаю, что я видел их с очевидностью, тогда все мои рассуждения были бы ошибочны, если бы подобный Бог-обманщик связал это воспоминание с ложными принципами, что было бы для него возможно, если бы он того захотел. Бывает, что, когда мы делаем длинные вычисления, нам кажется, будто мы ясно помним, например, что девятью 9 равно 72 или что 21 есть первоначальное число, или мы впадаем в какую-нибудь иную подобную ошибку, из которой потом выводим ложные заключения.

Следовательно, чтобы быть вполне убежденным в том. что самые достоверные науки, как-то: арифметика и геометрия — суть и самые истинные науки, необходимо прежде познать Бога и знать, что Он не обманщик, ибо иначе очевидность в этих науках не будет полна и можно с ними не соглашаться. То, что Бог не обманщик, необходимо узнать простым созерцанием, а не умозаключением, ибо умозаключение всегда может оказаться ложным, если мы допустим, что Бог — обманщик.

Все общепринятые доказательства бытия Божия и свойств Его, выведенные из бытия и совершенств Его тварей, по-моему, имеют тот недостаток, что они не убеждают разума через непосредственное созерцание. Все эти доказательства суть рассуждения, правда сами по себе убедительные, но, будучи рассуждениями, они, как таковые, неубедительны — стоит нам предположить, что существует какой-то злой дух, обманывающий нас. Они вполне доказывают, что есть какая-то сила, превосходящая нас, ибо это утверждается уже и самим нелепым предположением, но они не убеждают вполне, что есть Бог или бесконечно совершенное существо. Следовательно, в этих рассуждениях заключение более очевидно, чем самый принцип.

Существование высшей силы над нами очевиднее существования мира, ибо предположение, препятствующее нам признать эту высшую силу, немыслимо, тогда как невозможно доказать существования мира, если предположить, что есть какой-то злой дух, потешающийся над нами и обманывающий нас. Ибо всегда допустимо, что этот злой дух дает нам ощущения о вещах, вовсе не существующих: ведь во сне и в некоторых болезнях мы видим такие вещи, которых никогда не было, и действительно ощущаем боль в воображаемых членах, которых у нас больше нет или которых никогда и не было.

вернуться