Все люди способны к истине, но они не обращаются к Тому, Кто один способен научить ей. Гордые обращаются к самим себе, они слушают лишь себя самих, а лжесмиренные обращаются к гордым и подчиняются всем их решениям, и те и другие слушают лишь людей. Дух гордых повинуется брожению их собственной крови, т. е. их собственному воображению, дух же лжесмиренных подчиняется властному виду гордых, итак, и те и другие служат тщеславию и лжи. Гордец — это человек богатый и могущественный, измеряющий свое величие величием своего выезда и свою силу силою лошадей, везущих его карету, лжесмиренный, имея тот же дух и те же самые принципы, есть жалкий бедняк, слабый и бессильный, воображающий, что он ничто, потому что ничего не имеет. Однако наш выезд не мы сами, и не только обилие крови и жизненных духов, сила и пылкость воображения не ведут нас к истине, но наоборот, ничто нас так от нее не удаляет. К открытию самых основательных и сокровенных истин наиболее способны тупые умы, если можно их так назвать, умы холодные и медлительные, они могут внимать при полном молчании своих страстей истине, научающей их в самых тайниках их разума, но, к несчастью, эти люди и не думают прилежать к словам истины, она говорит без чувственного блеска и тихим голосом, их же пробуждает только шум. Их убеждает лишь наружный блеск, величие и великолепие, удовлетворяющие их чувствам, им нравится, когда их ослепляют, чем внимать самой истине, они предпочитают слушать тех философов, которые рассказывают свои виденья и сны и уверяют, подобно лжепророкам, что истина говорила им, когда истина им вовсе не говорила. Вот уже больше четырех тысяч лет, что человеческая гордость говорит людям ложь, и они не противятся ей, они даже почитают ее и хранят как святые и божественные традиции. По-видимому, Бога истины больше нет с ними, они не думают о Нем, они не вопрошают Его, они не размышляют и скрывают свое нерадение и беспечность под ложным видом святого смиренья.

Правда, мы не можем открыть истины сами собою, но мы всегда можем открыть ее вместе с Тем, Кто просвещает нас, и мы никогда не сумеем открыть истину с помощью людей, хотя бы всех вместе. Даже те люди, которые всего лучше знают истину, не сумеют показать ее нам, если мы не станем вопрошать сами Того, Кого они вопрошали, и если Он не ответит на наше внимание, как ответил на их. Следовательно, не должно верить людям, потому что люди так говорили, ибо всякий человек обманщик, но потому что нам говорил Тот, Кто не может обмануть, и мы должны непрестанно вопрошать Того, Кто не может никогда обмануть. Мы не должны верить тем, которые говорят лишь умам и научают лишь тело и, самое большее, действуют на воображение, но мы должны слушать внимательно и верить свято только Тому, Кто говорит духу, научает разум и, проникая в самую глубину внутреннего человека, может просветить и укрепить его -против человека внешнего и чувственного, который его соблазняет и угнетает непременно. Я часто повторяю эти вещи, потому что считаю их весьма заслуживающими серьезного размышления. Однако Бога следует почитать, Он один лишь может пролить в нас свет, как Он один только способен вызвать в нас удовольствия.

Иногда в жизненных духах и в остальном теле встречается известное расположение, побуждающее к охоте, танцам, бегу и вообще ко всем упражнениям, где наиболее выказываются сила и ловкость тела. Это расположение весьма обыкновенно в молодых людях, и особенно в тех, чье тело еще не совсем сложилось. Дети не могут оставаться на месте, они всегда в движении, когда следуют своей натуре. Так как их мускулы еще не укрепились и даже не вполне сложились, то Бог как творец природы, управляющий удо-

движением жизненных духов, а сильное движение жизненных духов всегда сопровождается идеею величия, и обратно, идея ничтожества всегда сопровождается небольшим движением жизненных духов, а небольшое движение жизненных духов сопровождается всегда идеею ничтожества. Из этого принципа легко вывести, что вещи, вызывающие в нас сильные движения жизненных духов, естественно должны нам казаться имеющими большую величину, т. е. больше силы, реальности, совершенства, чем другие, ибо под величиною я понимаю все это и многое другое. Итак, чувственные блага должны нам казаться более основательными, чем блага, которые не ощущаются, если мы судим о них по движению жизненных духов, а не по чистой идее истины. Большой дом, великолепный выезд, прекрасная обстановка, должность, сан, богатство, по-видимому, имеют большие величину и реальность, чем добродетель и справедливость.

Когда сравнивают добродетель с богатством на основании ясного созерцания разума, тогда богатству предпочитается добродетель, но когда обращаются к своим глазам и воображению и судят об этих вещах лишь по эмоции жизненных духов, которые они вызывают в нас, то, без сомнения, предпочтут богатство добродетели.

В силу этого принципа мы думаем, что вещи духовные или вещи, которые не ощущаются, почти ничто, что идеи нашего разума менее благородны, чем предметы, которые они представляют, что в воздухе меньше реальности и субстанции, чем в металлах, в воде, чем во льду, что пространство между землею и небесным сводом пустое, что тела, наполняющие его, не имеют такой же реальности и прочности, как солнце и звезды. Словом, если мы впадаем в бесчисленные заблуждения относительно природы и совершенства каждой вещи, то это потому, что мы рассуждаем на основании ложного принципа.

Большое движение жизненных духов, а следовательно, сильная страсть сопровождает всегда чувственную идею величия, а небольшое движение жизненных духов и, следовательно, слабая страсть сопровождает также чувственную идею ничтожества, и потому мы сильно прилежим и тратим много времени на изучение всего, что возбуждает чувственную идею величия, и пренебрегаем всем, что дает лишь чувственную идею ничтожества. Громадные тела, например, вращающиеся над нами, во все времена производили впечатление на умы, сначала им поклонялись по причине чувственной идеи их величины и блеска. Некоторые более смелые и гениальные умы изучили движения их, и эти светила во все века были предметом или изучения, или поклонения многих людей. Можно даже думать, что страх перед их мнимым влиянием, еще и теперь пугающим астрологов и слабые умы, есть своего рода поклонение, оказываемое пораженным воображением, идее величия, связанной с представлением о небесных телах.

И обратно, тело человеческое, бесконечно более удивительное и более заслуживающее нашего прилежания, чем все, что можно знать о Юпитере, Сатурне и всех остальных планетах, почти неизвестно, В чувственной идее частей тела при диссекции их нет ничего великого, и даже она вызывает отвращение и ужас, так что всего лишь несколько лет тому назад умные люди начали смотреть на анатомию как на науку, заслуживающую их прилежания. Были государи и короли, занимавшиеся астрономией и гордившиеся этим, величие светил, по-видимому, согласовалось с величием их сана. Но мне не думается, чтобы кто-нибудь видел государей или королей, гордившихся знанием анатомии и тем, что они сделали удачно диссекцию сердца и мозга. То же можно сказать и про многие другие науки.

Вещи редкие и необычайные вызывают в жизненных духах движения более сильные и заметные, чем вещи, которые мы видим ежедневно, им удивляются, с ними связывают, следовательно, некоторую идею величия, и они вызывают поэтому в душах чувства уважения и почтения. А это и является причиною расстройства ума у многих людей, многие питают большое почтение и любознательность ко всему, что осталось от древности, ко всему привезенному издали или редкому и необычайному, так что их разум становится как бы рабом этих вещей, ибо разум не смеет судить или не смеет ставить себя выше того, что он почитает.

Правда, истине не особенно вредит то, что некоторые люди любят медали, оружие и одежды древних, или китайцев, или дикарей. Не совсем бесполезно знать карту древнего Рима или путь из Тонкина в Нанкин, хотя полезнее для нас знать путь из Парижа в Сен-Жер-мен или в Версаль. Наконец, нельзя порицать за то, что люди хотят знать точно историю войны греков с персами или татар с китайцами и питают к Фукидиду или Ксенофону или кому другому необыкновенную склонность. Но нельзя допускать, чтобы удивление перед древностью властвовало над разумом, чтобы считалось как бы запретным пользоваться своим разумом для расследования мнения древних и считались бы самонадеянными и дерзкими те, кто открывает и доказывает ложность их.