Тем не менее читатели должны быть предупреждены, что не всегда они будут чувствовать, что я затрагиваю их, и не всегда найдут, что они подвержены страстям и заблуждениям, о которых я буду говорить, по той причине, что отдельные страсти не всегда одинаковы во всех людях.

У всех людей одни и те же природные наклонности, не имеющие отношения к телу, точно так же у них есть все наклонности, имеющие отношение к телу, если тело их вполне правильно устроено. Но различные темпераменты тел и их частые изменения являются причиною бесконечного разнообразия отдельных страстей. Если же к разнообразию в устройстве тела прибавить еще все разнообразие предметов, производящих весьма различные впечатления на людей, чьи занятия и образ жизни неодинаковы, то очевидно, что известные вещи, например, будут сильно затрагивать у данного человека какую-нибудь часть души, у многих же других эта самая часть останется совершенно нечувствительною. Вот почему мы часто ошибались бы, если бы на основании того, что мы чувствуем сами, судили о том, что должны чувствовать другие.

Я не рискую ошибиться, утверждая, что все люди хотят быть счастливыми, ибо я знаю с полною очевидностью, что китайцы и татары, ангелы и даже бесы — словом, все духи имеют наклонность к блаженству. Я знаю даже, что Бог никогда не создаст ни одного духа без этого желания. Не опыт научил меня, никогда не видал я ни китайца, ни татарина. И не внутреннее свидетельство моей совести, оно говорит мне только, что я хочу быть счастливым. Один лишь Бог мог внушить мне, что все остальные люди, ангелы и бесы хотят быть счастливыми. Только Он один мог убедить меня, что Он никогда не дает бытия ни одному духу, который был бы равнодушен к счастью, ибо кто иной, кроме Него, мог бы убедить меня положительно в том, что Он делает и даже что думает? А так как Он никогда не может обмануть меня, то я не могу сомневаться в том, что Он говорит мне. Итак, я уверен, что все люди хотят быть счастливыми, потому что это наклонность природная, и она не зависит от тела.

Не то с отдельными страстями. Если я страстно люблю музыку, танцы, охоту, если я люблю сладости или гастрономию, я не могу сделать верного заключения о подобных же страстях у других людей. Удовольствие, без сомнения, сладко и приятно всем людям, но не все люди находят удовольствия в одних и тех же вещах. Любовь к удовольствию — природная наклонность, и эта любовь не зависит от тела, следовательно, она обща всем людям. Но любовь к музыке, охоте или танцам не обща, потому что устройство тела, от которого она зависит, различно в людях, а следовательно, страсти, зависящие от него, не всегда одинаковы.

Общие страсти, как-то: желание, радость и грусть — занимают середину между природными наклонностями и отдельными страстями. Они общи, как и наклонности, но они не одинаково сильны, потому что причина, вызывающая и поддерживающая их, не одинаково деятельна сама по себе. Существует бесконечное разнообразие в степенях волнения жизненных духов, в их обилии и скудости, плотности и тонкости, и в соответствии мозговых фибр с жизненными духами.

Вот почему нередко бывает, что не затрагиваешь ничего в душе якэдей, когда говоришь им об отдельных страстях, если же затронешь их, то они сильно волнуются. Обратное мы видим в общих страстях и наклонностях, почти всегда затрагиваешь, когда говоришь о них, но затрагиваешь слабым, тихим, почти нечувствительным образом. Я говорю это для того, чтобы читатели не решали, что я ошибаюсь, основываясь на одном только чувстве, которое вызовет в них уже сказанное мною или то, что я скажу впоследствии, но рассматривали бы природу страстей, о которых и идет речь.

Если задаться целью говорить о всех отдельных страстях или если различать их по предметам, которые их вызывают, то, очевидно, мы никогда не кончили бы и постоянно повторяли бы одно и то же. Мы не кончили бы никогда, потому что объекты наших страстей бесчисленны, и мы повторяли бы все одно и то же, потому что говорили бы все о том же предмете. Отдельные страсти к поэзии, истории, математике, охоте и танцам не что иное, как все одна и та же общая страсть, например, страстные желания или радость, вызываемая тем, что нравится, не различаются между собою, хотя отдельные предметы, которые нравятся нам, различны.

Итак, не должно увеличивать числа страстей сообразно числу предметов, которое бесконечно, но лишь сообразно главным отношениям, которые предметы могут иметь к нам. И таким путем читатель узнает, как это мы изложим ниже, что любовь и отвращение суть родоначальницы страстей, что они порождают остальные общие страсти, как-то: желание, радость и грусть, что отдельные страсти слагаются лишь из этих трех первоначальных, что они тем сложнее, чем многочисленнее побочные идеи, сопровождающие главную идею блага или зла, которая вызывает страсти, или чем больше благо и зло зависят от особых личных обстоятельств.

Если припомнить сказанное выше о связи идей и о том, что при сильных страстях жизненные духи, будучи чрезвычайно возбуждены. вызывают в мозгу все отпечатки, имеющие некоторое отношение к предмету, волнующему нас, — мы увидим, что существуют бесконечно разнообразные страсти, не имеющие особого имени и которые нельзя объяснить иначе, как сказав, что они необъяснимы.

Если бы первичные страсти, из комбинаций которых возникают остальные, не могли усиливаться и ослабевать, то нетрудно было бы определить число всех страстей. Но число страстей, образующихся из соединения других, неизбежно бесконечно, так как одна и та же страсть имеет бесчисленные степени и может, соединяясь с другими, комбинироваться бесчисленными способами, быть может, не было никогда двух человек, волновавшихся одною и тою же страстью, если под одинаковой страстью понимать соединение всех одинаковых побуждений и всех сходных чувств, которые пробуждаются в нас по поводу какого-нибудь предмета.

Но так как усиление и ослабление не изменяют вида страсти, то можно сказать, что число страстей не бесконечно, потому что обстоятельства, сопровождающие благо и зло, не бесконечны. Впрочем, объясним наши страсти подробнее.

Когда мы видим какую-нибудь вещь в первый раз или когда мы видели ее уже несколько раз, сопровождаемой известными обстоятельствами, теперь же видим ее связанной с другими, мы бываем этим поражены и удивляемся ей. Так, новая идея или новое сочетание старых идей вызывает в нас несовершенную страсть, первую между всеми, которая называется удивлением. Я говорю, что эта страсть не совершенна, потому что она не вызывается ни идеей, ни чувством блага.

Мозг бывает тогда потрясен в известных местах, в которых никогда не испытывал потрясений или испытывает его совершенно новым образом, а потому душа заметно затрагивается этим и, следовательно, сильно прилежит к тому, что для нее ново в данном объекте, по той же причине, как простое щекотание подошвы ноги возбуждает в душе более своею новизною, чем силою впечатления, — весьма ощутительное и весьма затрагивающее нас чувство. Есть еще другие причины прилежания души к новым вещам, но я объяснил их, когда говорил о природных наклонностях. Мы здесь рассматриваем душу только по отношению к телу, а согласно этому отношению, естественная причина прилежания души к новым вещам есть необычайная эмоция жизненных духов, ибо обыкновенные эмоции их вызывают очень слабое внимание.

При удивлении, именно как таковом, вещи рассматриваются лишь сообразно тому, что они суть сами по себе, или сообразно тому, какими они кажутся, их не рассматривают по отношению к самому себе, не рассматривают как хорошие или дурные, и вот почему жизненные духи не устремляются в мускулы, чтобы сообщить телу состояние, свойственное исканию блага и избежанию зла, и вот почему они не приводят в движение нервов, идущих к сердцу и в другие внутренности, чтобы ускорить или замедлить брожение и движение крови, как это бывает при всех остальных страстях. Все жизненные духи устремляются в мозг, чтобы начертать в нем яркий и отчетливый образ поразившего нас предмета, чтобы душа рассмотрела и узнала его, но все остальное тело остается как бы неподвижным и в том же положении. Раз в душе нет эмоции, в теле не происходит движения.