Мы разумны, и Бог, который есть наше благо, хочет от нас не слепой любви, любви инстинкта, любви так сказать вынужденной, но любви сознательной, просвещенной, любви, которая подчиняла бы Ему наш разум и наше сердце. Он побуждает нас любить Его, открывая нам через просвещение, сопровождающее высшую радость Его благодати, что Он есть наше благо, но Он влечет нас ко благу телесному только инстинктом и смутным чувством удовольствия, потому что благо телесное не заслуживает ни прилежания нашего духа, ни прилежания нашего разума.

Далее, наше тело не есть мы сами, оно принадлежит нам, но, говоря безусловно, мы могли бы существовать без него. Следовательно, благо нашего тела не есть наше благо. Тела могут быть благом только для тел. Мы можем пользоваться ими для нашего тела, но мы не должны привязываться к ним. Наша душа также имеет свое благо, именно то единственное благо, которое выше ее, которое одно поддерживает ее и одно вызывает в ней чувства удовольствия или страдания. Ибо ведь все объекты наших чувств сами по себе не способны заставить нас ощущать их, и лишь один Бог дает нам знать, что они находятся налицо, ощущениями, которые дает нам о них. Вот чего не понимали языческие философы.

Мы можем и должны любить то, что способно возбудить в нас чувство удовольствия, я признаю это. Но в силу того же основания мы должны любить только Бога, потому что только Бог может действовать в нашей душе, а чувственные предметы самое большее могут привести в движение наши органы чувств. Но не все ли равно, скажете вы, откуда приходят эти приятные чувства! я хочу наслаждаться ими. Неблагодарные! узнайте руку, преисполняющую вас благ. Вы требуете от справедливого Бога наград несправедливых, вы хотите, чтобы Он награждал вас за преступления, которые вы совершаете против Него, и в то самое время, когда совершаете их. Вы пользуетесь Его неизменною волею, составляющею естественный порядок и закон, чтобы вырвать у Него милости, которых вы не заслуживаете, ибо вы вызываете с преступною хитростью в вашем теле движения, принуждающие Его заставлять вас наслаждаться всякими удовольствиями. Но смерть обратит в тлен ваше тело, и Бог, которого вы заставляли служить вашим нечестивым желаниям, заставит вас служить Его праведному гневу, и насмеется над Вами в свою очередь.

Правда, довольно прискорбно, что обладание телесным благом сопровождается удовольствием, а обладание благом духовным часто связано со скорбью и страданием. Можно думать, что это большая неправильность, раз удовольствие есть признак блага, а страдание — признак зла, то мы должны были бы чувствовать бесконечно больше сладости в любви к Богу, чем в пользовании чувственными вещами, потому что Бог есть истинное или, вернее, единственное благо духа. Оно, конечно, и станет так когда-нибудь, и есть вероятность, что так оно было до грехопадения. По крайней мере, несомненно, что до грехопадения человек не испытывал страдания при выполнении своего долга.

Но Бог удалился от нас после падения первого человека. Он не составляет больше нашего блага по природе и бывает им лишь по благодати, ибо мы не чувствуем более от природы сладости в любви к Нему, Он не только не побуждает нас любить Его, Он удаляет нас от Себя. Если мы идем за Ним, Он отталкивает нас если мы бежим за Ним, Он поражает нас. Если мы упорствуем, следуя за Ним, Он продолжает отталкивать нас, Он заставляет нас испытывать очень живые и ощутительные страдания. Когда же, устав идти за Ним тяжелым и трудным путем добродетели, не будучи поддерживаемы наслаждением благом, не будучи укрепляемы какою-нибудь пищею, мы начинаем услаждаться чувственными благами, — тогда Он привязывает нас к ним удовольствием и, по-видимому, стремится вознаградить нас за то, что мы отвернулись от Него, чтобы устремиться за этими ложными благами. Словом, после грехопадения Бог, по-видимому, не хочет, чтобы мы любили Его, думали о Нем и считали Его нашим единственным и исключительным благом. Лишь благодаря сладости благодати нашего ходатая Иисуса Христа чувствуем мы, что Бог есть наше благо, ибо удовольствие есть видимый признак блага, и потому мы чувствуем, что Бог есть наше благо, так как благодатью Иисуса Христа мы любим Бога с удовольствием.

Таким образом, душа, не познавая своего блага ни ясным созерцанием, ни чувством, без благодати Иисуса Христа принимает благо тела за свое собственное, она любит его и привязывается к нему еще теснее своею волею, чем была привязана первым установлением природы. Ибо благо телесное, дающее одно себя чувствовать, теперь, неизбежно действует на человека с большею силою. Мозг сильнее поражается им, а следовательно, душа чувствует и воображает его живее. Жизненные духи волнуются им с большею силою, а следовательно, воля любить его с большею горячностью и удовольствием.

До грехопадения душа могла изгладить из мозга слишком живой образ телесного блага и заставить исчезнуть чувственное удовольствие, сопровождающее этот образ. Так как тело было подчинено духу, то душа могла в одно мгновение остановить потрясение мозговых фибр и эмоцию жизненных духов во имя долга. Но после грехопадения это более не в ее власти. Следы, оставляемые воображением и движением жизненных духов, не зависят более от нее, вследствие этого удовольствие, связанное порядком природы с этими следами и этими движениями, необходимо становится единственным властелином сердца. Человек не может противостоять долго своими собственными силами этому удовольствию, одна лишь благодать может победить его всецело, один разум этого не может, потому что один лишь Бог как творец благодати может, так сказать, победить Себя как творца природы, или, вернее, может умилостивить Себя как мстителя за непослушание Адама.

Стоики, которые имели только смутное представление о беззаконии первородного греха, не могли ответить эпикурейцам. Их блаженство было одна фантазия, ибо нет блаженства без удовольствия, а они не могли находить удовольствия в делах прочной добродетели. Правда, они чувствовали некоторую радость, следуя правилам своей мнимой добродетели, потому что радость есть естественное следствие сознания нашей души, что она находится в наилучшем состоянии, в каком может быть. Эта духовная радость могла поддерживать их мужество на некоторое время, но она не была достаточно сильна, чтобы противостоять страданию и победить удовольствие. Тайная гордость, а не радость, внушала им твердость, когда же они не были на виду у других, они теряли всю свою мудрость и всю свою силу, как те театральные короли, которые в одно мгновение утрачивают все свое величие.

Не то с христианами, следующими точно заповедям Евангелия. Их радость прочна, потому что они весьма достоверно знают, что находятся в наилучшем состоянии, в каком могут быть. Их радость велика, потому что благо, которым наслаждаются они, благодаря вере и надежде, бесконечно. Ибо надежда на великое благо всегда сопровождается большою радостью, и эта радость тем живее, чем сильнее надежда, потому что сильная надежда, заставляя представлять благо как присутствующее, неизбежно вызывает радость и даже чувственное удовольствие, всегда сопровождающее присутствие блага. Их радость не тревожна, потому что она основывается на обетованиях Бога, запечатлена кровью Сына Божия, подкрепляется внутренним миром и неизречимою сладостью любви, которою Дух Святой наполняет сердце их. Ничто не может отдалить их от их истинного блага, когда они вкушают его и наслаждаются им в силу высшей радости благодати. Удовольствия телесных благ не так велики, как удовольствия, которые они чувствуют в любви к Богу. Они любят презрение и страдание, они подвергают себя бесчестию, но удовольствие, которое они находят в страданиях или, вернее, удовольствие, которое они находят в Боге, когда презирают все остальное, чтобы соединиться с Ним, столь сильно, что оно увлекает их, заставляет их говорить на новых языках и радоваться даже, подобно апостолам, претерпеваемым бедствиям и поношениям. «Апостолы же пошли из синедриона, — говорит Писание, — радуясь, что за имя Господа Иисуса удостоились принять бесчестие».1 Таково настроение духа у настоящих христиан, когда они понесли последние поношения ради защиты истины.