Не таковы праведники. Они внимают, как и нечестивые, угрозам своего Господа, но неясный и громкий голос их страстей не препятствует им слышать Его советы. Ложное знание человеческих преданий не ослепляет их до такой степени, чтобы они не видели света истины. Они полагают свое доверие в обетованиях Иисуса Христа и следуют Его заповедям, ибо они знают, что людские обещания так же тщетны, как и их советы. Однако, можно сказать, что страх, порождаемый в их духе идеею вечности, иногда так сильно потрясает их воображение, что они не осмеливаются совершенно осудить эти человеческие предания и часто одобряют их своим примером, потому что они имеют некоторый вид мудрости в их суеверии и ложном смирении, как те фарисейские предания, о которых говорит святой Павел.1

Но что особенно заслуживает здесь внимания и не столько относится к извращению нравов, сколько к извращению разума, — это то, что страх, о котором мы сейчас говорили, довольно часто распространяет как веру, так и рвение тех, кем овладел он, на вещи ложные или недостойные святости нашей религии. Многие люди верят, и верят твердо и упорно, что земля неподвижна в центре вселенной, что животные чувствуют настоящие страдания, что чувственные свойства находятся в предметах, что есть реальные формы или акциденции, отличные от материи, и множеству подобных ложных или недостоверных мнений, потому что они вообразили, что отрицать их — значит идти против веры. Они испуганы выражениями Священного Писания, которое говорит, чтобы быть понятым, а следовательно, пользуется обычным способом говорить, не имея намерения учить нас физике. Они верят не только тому, чему

1 К Кол.1, II, 8, 22, 23.

хочет Святой Дух научить нас, но также всем воззрениям иудеев. Они не видят, что Иисус Навин, например, говорил перед своими солдатами так, как говорили бы перед толпою сами Коперник, Галилей и Декарт, если бы даже он и разделял мнение этих последних философов, он не повелел бы остановиться земле, потому что его слова были бы непонятны его войску и не заставили бы его увидеть чудо, сотворенное Богом для своего народа. И люди, которые думают, что солнце неподвижно, не говорят ли своим слугам, друзьям и даже тем, кто разделяет их мнения, что солнце восходит или заходит? приходит ли им в голову говорить иначе, чем все остальные, в то время когда они не имеют главною целью философствование? Знал ли Иисус Навин в совершенстве астрономию? или если он знал ее, то знали ли ее его солдаты? или если даже и он, и его солдаты знали астрономию, то можно ли сказать, что они намеревались философствовать в то время, когда думали только о сражении? Итак, Иисус Навин должен был говорить так, как он говорил, хотя бы даже и он, и его солдаты думали так же, как думают в настоящее время самые знающие астрономы. Тем не менее слова этого великого полководца: «Стань солнце над Гаваоном», — и сказанное затем, что солнце остановилось по его приказанию, убеждают многих людей, что мнение о движении земли — мнение не только опасное, но даже безусловно еретическое и недоказуемое. Они слышали, что некоторые благочестивые люди, справедливо заслуживающие большого уважения и почитания, осуждают это мнение, они смутно знают отчасти, что случилось из-за этого с одним ученым астрономом нашего века, и это им кажется достаточным, чтобы упорно верить, что вера простирается и на это воззрение. Известное смутное чувство, возбужденное и поддерживаемое побуждением страха, которого они даже почти не замечают, заставляет их относиться с недоверием к тем, кто следует рассудку в этих вещах, подлежащих только рассудку. Они смотрят на них как на еретиков, слушают их лишь с некоторою тревогою и некоторым трудом, и их тайные страхи порождают в их разуме то же почтение и подчинение этим воззрениям и многим другим мнениям чистой философии как истинам, составляющим предмет веры.

ГЛАВА XIIII. О третьей врожденной наклонности или о дружбе, которую мы питаем к другим людям. — II. Она склоняет нас одобрять мысли наших друзей и обманывать их ложными похвалами.

Изо всех наших наклонностей, взятых в общем смысле и в том смысле, как я объяснил в первой главе, остается лишь наша наклонность к людям, с которыми мы живем, и ко всем окружающим нас предметам, о ней я не скажу почти ничего, потому что это относится скорее к морали и политике, чем к нашему предмету. Так как эта наклонность всегда связана со страстями, то было бы уместнее, пожалуй, говорить о ней лишь в следующей книге, но порядок в данном случае не так важен.

I. Чтобы вполне понять причину и действия этой врожденной наклонности, следует знать, что Бог любит все свои творения и тесно связывает их одни с другими для их взаимного сохранения, ибо любя постоянно создаваемые Им творения, потому что это Его любовь создает их, Он также постоянно влагает в наши сердца любовь к ним, потому что Он постоянно вызывает в нашем сердце любовь, подобную своей. Для того же, чтобы врожденная любовь, которую мы имеем к самим себе, не уничтожала и не ослабляла слишком любви, которую мы имеем к вещам, находящимся вне нас, и чтобы, напротив, обе эти любви, влагаемые в нас Богом, взаимно поддерживали и укрепляли одна другую. Он связал нас со всем окружающим, а особенно с существами того же рода, как мы, таким образом, что их бедствия естественно нас огорчают, их радость нас радует, их величие, их унижение, их умаление, как нам кажется, увеличивает или умаляет наше собственное существо. Новые титулы наших родственников и друзей, новые приобретения людей, имеющих самое близкое отношение к нам, победы и завоевание нашего государя и даже открытие нового света, по-видимому, прибавляют нечто к нашему существу. Имея связь со всеми этими вещами, мы радуемся их величию и обширности, мы желали бы даже, чтобы этот мир не имел пределов, и мысль некоторых философов, что звезды и вихри бесчисленны, не только кажется достойной Бога, но также очень приятна человеку, который чувствует тайную радость при мысли, что составляет часть бесконечного, потому что, как бы он ни был мал сам по себе, ему кажется, что он становится как бы бесконечным, сливаясь с бесчисленными существами, окружающими его.

Правда, наша связь с телами, вращающимися в этих громадных пространствах, не особенно тесна. Большинство людей ее не замечают, и есть люди, столь мало интересующиеся открытиями, делаемыми в небесах, что можно было бы подумать, что люди не связаны с ними от природы, если бы мы не знали, что это происходит вследствие или незнания, или слишком большой привязанности их к другим вещам.

Хотя душа соединена с телом, которое она одушевляет, однако она не всегда ощущает все движения, происходящие в нем, или если и чувствует их, то не всегда прилежит к ним, волнующая ее страсть бывает часто сильнее затрагивающего ее ощущения, и потому она, по-видимому, дорожит больше предметом своей страсти, чем своим собственным телом, ибо, главным образом в силу страстей, душа распространяется на внешние предметы и чувствует, что она действительно связана со всем окружающим, точно так же, как в силу ощущения распространяется она в своем теле и познает, что она связана со всеми частями, составляющими его. Но как из того, что человек, охваченный страстью, готов умереть и не интересуется более сохранением своей жизни, нельзя заключать, что душа его не связана с его телом, так на том основании, что есть вещи, в которых мы не участвуем, не следует воображать, что мы не связаны от природы со всеми вещами.

Хотите ли вы, например, узнать, связаны ли люди со своим государем, своим отечеством. Поищите людей, знакомых с их интересами и не имеющих личных дел, занимающих их, — вы увидите тогда, как велик их интерес к новым известиям, как сильна тревога за сражения, радость по поводу побед, печаль при поражениях. Вы увидите тогда ясно, что люди тесно связаны со своим государем и отечеством.

вернуться