— А я долго боялся танков, — заговорил Балог. — Я участвовал в учениях, мы сидели в обороне, а на нас наступала пехота «синих» и танки. Нам была поставлена задача, которая заключалась в том, чтобы «уничтожить» пехоту «синих». С ней мы справились, но когда танки подошли совсем близко, я испугался, вскочил и побежал. Командиру отделения с трудом удалось остановить меня. Я испугался, что меня танк раздавит. Позже я научился прятаться от танков на дне окопа, научился бороться с ними. И страха как не бывало…

— Все это так, — заметил лейтенант Крижан, — но при современной войне все же подчас паники не избежать. Представьте себе, что противник применил атомное оружие. Что тогда?

Я ждал этого вопроса. И хотя солдаты только что делились воспоминаниями о том, как им удалось преодолеть свой страх, я все же не представлял, как они будут действовать в условиях применения противником атомного оружия.

Я понимал, что их нужно как-то подготовить и к такому варианту. Но как? Имитировать взрыв атомной бомбы не так-то просто. Такое не под силу не только ротному, но и полковому командиру.

Секереш однажды сказал, что нам не мешало бы познакомиться с оружием противника хотя бы по чертежам и картинам, еще лучше — увидеть это оружие в учебном фильме, тогда солдаты будут иметь о нем хоть какое-то представление.

Солдаты продолжали рассказывать, как каждому из них удалось победить свой страх, а я тем временем думал о том, что мне, пожалуй, нужно почаще ставить роту в неожиданные и непривычные ситуации.

ОТКРОВЕННО, КАК ПОДОБАЕТ КОММУНИСТАМ

В субботу вечером я возвращался домой вместе с лейтенантом Секерешем. Жили мы недалеко друг от друга, и взводный частенько дожидался меня, чтобы по дороге домой поговорить о работе, о солдатах и их подготовке, да и вообще о жизни. Бывало и так, что моя жена, встречавшая меня у дома, прерывала наш разговор с Секерешем, который мы начали на КПП да так и не докончили.

Но в тот субботний вечер Секереш почему-то был молчалив. Он коротко, но вежливо отвечал на мои вопросы, а сам ни о чем не спрашивал. Довольно долго мы шли молча, а потом вдруг Секереш спросил:

— Товарищ капитан, могу я быть с вами откровенным?

— Что за вопрос? Конечно, — удивленно сказал я.

— Хочу поговорить с вами как коммунист с коммунистом…

— Вы же знаете, товарищ Секереш, — перебил я командира взвода, — коммунист имеет право высказывать свое мнение не только на партийном собрании, а везде и всегда. И это не только его право, но и обязанность.

— Но я хотел поговорить о вас лично, о нас с вами и вообще о командирах взводов.

Я посмотрел ему в глаза и понял, что Секереш скажет мне что-то такое, о чем он думает давно, но то ли не имел удобного случая, то ли просто не смел высказать.

— Говорить мне об этом нелегко, — начал Секереш. — Я и раньше хотел сказать, но не решался. Вы командир, и я боялся, что вы на меня рассердитесь, а то, чего доброго, сочтете меня клеветником, который хочет подорвать ваш авторитет.

— Говорите смело, — подбодрил я Секереша. — Может, вы и не ахти какую радость доставите мне своими словами, но ведь почти все лекарства бывают горькими. Чувствую, что вы не расхваливать меня собираетесь.

— Товарищ капитан, вы оторвались от нас, командиров взводов. Хотя вроде бы вы каждый день и находитесь с нами, но нас разделяет пропасть.

— Это как же понимать?

— Вы не интересуетесь жизнью подчиненных вам офицеров. Ну, к примеру, возьмем лейтенанта Балайти. Два года он живет далеко от семьи, а вы за это время ни разу даже не спросили его о том, почему он живет один и что думает об этом его жена, с которой бедняга встречается раз в две недели.

— Я пытался выхлопотать ему квартиру, но ничего не вышло. Вы и сами знаете, что с жильем у нас большие трудности. Возможно, к осени и удастся, — ответил я.

— Он это понимает, не в этом дело. Балайти беспокоит другое. Помните, товарищ капитан, когда у нас в полку был командир дивизии? Увидев Балайти, он подозвал его к себе, пожал ему руку и спросил: «Как живете, товарищ Балайти? Как ваша супруга и сынок? Удалось ли вам получить квартиру?..» Долго они тогда разговаривали. После этого Балайти сказал мне: «Видишь, дружище, командир дивизии и тот поинтересовался, как живет моя семья, а наш капитан ни разу меня об этом и не спросил». Да, Балайти без семьи живется нелегко, с тоски он даже к вину пристрастился. Когда же мы как-то пропесочили его, он нам ответил: «А разве я нормально живу? Женат, ребенок есть, а я к ним только в гости приезжаю, словно дальний родственник!» Мы его ругали, а он только отмахнулся. Кого, мол, здесь интересует ого судьба и то, что он уже два года живет без семьи?..

— Балайти не прав, — перебил я Секереша. — Я два-три раза напоминал командиру полка о нем, но что же делать, если до осени не освобождается ни одна квартира?

— Если бы вы объяснили все это Балайти, он наверняка понял бы. — Интонации Секереша стали умоляющими. Он продолжал: — Человеку нужно доброе слово, как земле влага. Помните, товарищ капитан, сколько забот у вас было со мной два года назад? Как я тогда себя вел! И если бы вы тогда были только строги, то я, возможно, уперся бы, и все. А вы подошли ко мне, как отец родной или старший брат. Когда мы идем домой, о чем мы только не говорим, но так вы обращаетесь лишь со мной. А когда вы по душам говорили с Балайти, Крижаном, Венделем?..

Я с удивлением смотрел на Секереша. До сих пор я считал, что знаю все о своих подчиненных, жаловаться на них никто не жаловался, и вдруг — пожалуйста, я, видите ли, оторвался от собственных командиров взводов.

А Секереш все говорил и говорил:

— Вы раздаете поощрения и наказания, но только солдатам да иногда младшим командирам. За год офицеры роты получили восемь благодарностей от вышестоящих начальников, а от вас — ни одной. Вот я и решил рассказать вам обо всем, о чем мы, офицеры, между собой не раз говорили.

Мне хотелось крикнуть лейтенанту: «Стой! Замолчи! Как ты смеешь!..» Но я все же сдержался и промолчал, хотя это было нелегко. Не знаю, есть ли такой человек, который радуется, когда его критикуют… Скажу откровенно, я не радовался. Я набрался терпения и молчал, хотя все во мне клокотало. Я был готов опровергнуть любое обвинение Секереша. Я мог все объяснить, мог оправдаться, но не сделал этого, так как не чувствовал себя полностью правым.

— Вы нас недооцениваете, не уважаете, — продолжал, осмелев, Секереш.

Я остановился, будто ноги мои вросли в землю, и так посмотрел на Секереша, словно хотел сказать: «А ну-ка, повтори еще раз эту клевету!..»

— По крайней мере, нам так кажется, — поправился Секереш. — Каждодневную работу мы делаем, а когда дело доходит до чего-то необычного, мы становимся лишь простыми наблюдателями. Вот когда Дьюла Надь хотел наложить на себя руки, вы один беседовали с ним и его отцом, а ведь я командир взвода. Когда Видош то и дело просил мать прислать ему денег, вы, товарищ капитан, лично взялись за это дело, хотя лейтенант Крижан свободно мог разобраться и сам. И когда Сиксаи играл в карты, и когда Бенчик хотел обмануть девушку, вы действовали единолично, полностью устранив лейтенанта Венделя. Иногда нам, взводным, кажется, что мы вообще здесь лишние люди, да и солдаты уже привыкли к тому, что вы сами разбираете любое, даже самое пустячное дело или конфликт. — Немного помолчав, лейтенант продолжал: — Поверьте, товарищ капитан, я вовсе не хотел портить вам вечер, но чувствую, что молчать дальше я уже не могу. Вам уж лучше все знать, а если мы и дальше будем все только между собой обсуждать, все останется по-старому.

— Хорошо, что вы откровенны, — сказал я Секерешу, — но только не пойму, почему вы не сказали все это раньше. Молчали столько времени, а теперь утверждаете, что, мол, ошибки-то старые.

— Подчиненному нелегко указывать своему командиру на его ошибки.

Я, разумеется, понимал Секереша. И хотя слова его были горьки, мне пришлась по душе его откровенность. Я понимал, что ему пришлось выдержать трудный бой с самим собой, прежде чем он решился сказать мне правду в глаза. В голову мне невольно пришла мысль о том, смог ли бы я вот так резать правду-матку в глаза командиру полка…