* * * Мужа в слезах ждала Каракуз. "Где мой Аваз? — звала Каракуз. — Враг осквернил наш древний очаг, Слезы вселенной стынут в очах, Сыплю на голову серый прах. Две мои дочки, крылья мои, Разве сражаться в силе они? Участь моя и ваша горька… " Изорвала одежды шелка И, талисман повесив на грудь, Голубем взмыла под облака, Чтоб от насильника ускользнуть. Ей ветерок попутный помог, Хан дочерей ее взял в залог, Их на голодную смерть обрек. Сжалься над ними, праведный бог! И Каракуз исчезла, друзья, В небе незримая та стезя, Тает в небесной сини она. Вдруг средь седой пустыни она, В мареве зноя, в мертвых песках, Видит в зеленой дымке сады, Слышит воркующий плеск воды. Правил страной Шохбоз-падишах. К трону владыки приведена, Встала она смертельно бледна. "Кто ты, сестра? — промолвил Шохбоз. — Чьих ты сияющих стран луна?" "Перед тобой, слепая от слез, Богатыря Аваза жена". "Слышал о нем, — ответил Шохбоз, — Что же случилось с мужем твоим?" "Семьдесят черных вражьих знамен Тучей закрыли наш небосклон, Горьких пожарищ стелется дым, В плен мой Аваз попался живым, Правит победу хан Ландахур". Слушал Шохбоз и скорбен и хмур: "Сердце мое сжигаешь, сестра. Вижу, печаль твоя впрямь остра. Слезы туманят звездный твой взор. Хочешь — прими в подарок шатер, Хочешь — я братом стану твоим? Время придет, врагу отомстим! Ты отдохни, опомнись сперва, Здесь наберись здоровья и сил… " Сладки, как мед, Шохбоза слова, Но обещание он забыл. … Месяц сверкающий Каракуз, Твой освящен с Авазом союз! Сына под сердцем носит она, Но от рассвета и до темна Хлеб добывала, тяжко трудясь, Пообносилась, изорвалась. Свора собак за нею гналась, Вслед ей бросали ругань и грязь, — Нищенкой жалкой пери звалась. Горькое горе мыкать пришлось, — Так восемь месяцев пронеслось. Утром одним, в положенный срок, У Каракуз родился сынок. Только забота вновь велика: Нету в груди ее молока. Чем ей сынка свивать-пеленать, Коль лоскутка в шатре не сыскать? Снова вымаливать надо хлеб. Случай помог ей; волей судеб Возле чужих закрытых дверей Старец согбенный встретился ей. Чем-то напомнил он ей отца: Даже похож немного с лица, Посох держал такой же в руках. И Каракуз взмолилась в слезах: "Добрый отец, — сказала она, — В этой стране живу я одна. В ханском шатре, без малого год, Мальчик без имени мой растет, Сына никто не хочет назвать!" Старец промолвил: "Бедная мать! Вынеси мальчика из шатра, Сына мне, милая, покажи, Возле меня его положи. Тельце его обдуют ветра, В честь властелина мирной земли Я нареку его Нурали. Меч его будет из серебра, Скоро его наступит пора — Вырастит он — врагов победит!" … Мальчик голодный плачет навзрыд. И Каракуз с младенцем в руках, Гордость смирив, пришла во дворец: "Сын мной рожден, взгляни, падишах, Храбрый Аваз ребенка отец. Если умрет наш маленький сын, Будешь виновен ты, властелин". Шах застонал на троне своем, Взял он мальчонку в собственный дом, И возгласил глашатай указ: "Люди, забудьте имя Аваз. Мальчик Шохбозом усыновлен, Он унаследует шахский трон. Тот, кто болтнет иное хоть раз, Будет в тюрьме немедля казнен!" Незаметно годы шли, Быстро вырос Нурали. Он сильнее всех детей, Зачинатель их затей. В восемь лет широк в плечах, Не по-детски мудр в речах. Первый он в любой игре. … Раз на праздничной заре Он с вазировым сынком В бабки резался тайком. Сын вазира дерзким был: Нурали он оскорбил. Бабку кинул наш герой И обидчика подбил. Сил малец не рассчитал, В ветхий домик он попал. И, саманный, треснул дом, Стал зиять в стене пролом. … В домике том колдунья жила, Пряжу из козьей шерсти пряла. Бабка ей спину больно ожгла, И завертелась ведьма волчком. Шел Нурали за бабкой своей, И не успел он стать у дверей, Встречен был ведьминым язычком: "Чертополох! — кричала она. — Чтоб ты подох! — кричала она. — Силой с родным сравнился отцом, Стал он в тюрьме живым мертвецом!" Кинулся прочь бежать Нурали, Ведьму не выслушав до конца, Матери крикнул он издали: "Имя скажи родного отца!" И Каракуз, краснея до слез, — Трудно любимому сыну лгать! — Пряча глаза, шепнула: "Шохбоз!" "Нет, ты должна мне правду сказать! — Он осердясь прикрикнул на мать. — Понял давно я всею душой, Что в стороне живем мы чужой". Гневный порыв ее испугал, Больше она не прятала глаз: "Правду, сынок, узнать пожелал — Славный отец твой витязь Аваз. Тот, кто кремень пронзает копьем, Кто повергает недругов в страх. Гибнет герой в зиндане глухом, Мы же из милости здесь живем, На даровых, но горьких хлебах". … Степью безлюдной мчится Куранг, Всадник тобой гордится, Куранг. Тайно уехал он из дворца, Чтоб разыскать родного отца. В мертвой степи сушняк да полынь, Пыльного зноя здесь торжество. Только джейраны, дети пустынь, Были добычей редкой его. В зыби песчаной вдруг Нурали Конский табун заметил вдали. Тут же шалаш стоял небольшой, Наспех покрытый драной кошмой. "Кто в той кибитке, друг или враг? Эх, не попасться бы мне впросак!" И, рассудив по-здравому так, Войлочный он напялил колпак, Перепоясал свой стан тесьмой, С тыквой священною и сумой, С виду как старый дервиш-чудак, Тихо подъехал он к шалашу: "Я подаянье, — молвил, — прошу!.. " И, словно долгий жалобный стон, Песнь зазвучала древних времен: "Я на солнечном рассвете в изголовье милой стал, Чтоб увидеть брови эти, уст нетронутый коралл. Зубы белые светились, словно месяц молодой, И от родинок на шее я рассудок потерял. Видно, царственным каламом рисовал ее аллах, Он такого совершенства никогда не создавал. Я один брожу по миру, позабыв твой аромат, Пыль вселенной лик твой скрыла, чтоб я милой не видал". Словно рассвет в степи занялся: Полог кибитки приподнялся. Девушек он увидал двоих Изнеможенных, в платьях худых. "Ты извини нас, добрый старик, — Робко одна сказала из них. — Мы пред тобой стоим босиком, Не приглашаем в нищенский дом. Нет ни кусочка хлеба у нас, Знай, наш родитель светлый Аваз. Славного имени лишены, Ханские мы пасем табуны. То Ландахура злого приказ. Род наш в темнице ханской угас, Мы молоком здесь сыты одним!.. " В степь повернул коня Нурали, Он не открылся сестрам родным, Чтоб удержать его не смогли. Долго он ехал, и вдруг перед ним, Город неведомый стал вдали. В окнах заката плавился свет, Как изумруд, сверкал минарет. Вновь, словно дервиш, сгорбился он, Песню завел, как жалостный стон: "Ты надменной красотою уподобилась луне. Над землею золотою путь свершая в вышине. Нам завещано всевышним обездоленных жалеть, — Ты навстречу к тем не вышла, у кого душа в огне. Не могу налюбоваться, ты как деревце в раю, — Пылким юношам и старцам пери грезится во сне. Зубы — йеменские перлы, рот — шиповника бутон. О, зачем с вороньей стаей кружит сокол в вышине? Упованье я имею воспевать тебя всегда, Но, от робости немея, встал я молча в стороне. Одари страдальца взглядом, луч надежды зарони. Я сгораю с милой рядом, ты неласкова ко мне!" Вдруг голубок спустился с высот: "Ах, как прекрасно нищий поет! Что ты здесь ищешь, страх позабыв, Песней, как пищей, нас одарив?" "Голубь, — в ответ он, — светоч души, Где здесь темница, мне укажи!" "Друг мой, — ему голубка речет, — Слышишь, река бурливо течет? Рыщет в ущелье, в пенистой мгле! За городской высокой стеной. Там ты отыщешь скрытый в скале Еле приметный ход потайной, Он под речное дно приведет… " Шумно река стремилась вперед И валуны ворочала зло, И Нурали раздумье взяло: "Здесь и коня волною собьет, Где отыскать мосток-переход?" "Мост есть вверху у главных ворот, Снова голубка молвит ему, — Тот, кто на шаг к нему подойдет, Будет навеки брошен в тюрьму".