Байчибар, прискакавший первым, не остановясь, обежал семь раз бархатную юрту Барчин. После этого Караджан придержал поводья и остановил коня. Бросились к нему девушки Барчин, помогли Караджану сойти с коня, усадили на ковер, высоко подняли и внесли в бархатную юрту. Девушки повели коня в проводку, чтобы остыл, и привязали его к колу. Тогда к Байчибару подошла Барчин, протерла коню глаза шелковым платком, вытерла с него пыль и пот.

Измученный болью от гвоздей, забитых калмыками в его копыта, не мог больше Байчибар на ногах устоять — и упал на землю. Осмотрела его Барчин — и, увидя гвозди в копытах, расплакалась:

"Горько плачу я, себя виня во всем, Только б Алпамыш не ведал ни о чем! Где такой другой отыщется тулпар? Мужеству его дивятся млад и стар! Как такую пытку вынес Байчибар? Ни одной здоровой у него ноги! Как еще живым вернулся он с байги? Плачьте, Алпамыша подлые враги!.. " Девичья печаль расплавит лед и сталь. Барчин-ай в слезах — ей Байчибара жаль, Смотрит на его копыта и скорбит, — Как извлечь ей гвозди из его копыт, Если гвоздь иной до самых бабок вбит? Но поменьше гвозди надо ей извлечь! Шелковый платок Барчин снимает с плеч, — Замотав копыта в шелковый платок, Барчин-ай у конских распласталась ног — Вырвала зубами за гвоздком гвоздок!

Тут уже подоспели и отставшие на байге калмыки. Стали готовиться к другим состязаниям. Девяносто без одного собралось богатырей. Богатыри шумят, волнуются; шумят, волнуются узбеки-байсунцы и все калмыки.

Объявлено было, что калмыцкие богатыри будут состязаться с узбекским пахлаваном в натягиванье луков.

Девушки, молодки рядами сидят, О судьбе Барчин, гадая, говорят. Калмыки-батыры мимо них пылят, Едут, избоченясь, щуря лихо взгляд, Удивить красавиц удалью хотят, — Девушки на них насмешливо глядят. А меж тем вдали мишени мастерят. Лучники-батыры выстроились в ряд. Все попасть в мишень желанием горят, Все Барчин в награду получить хотят, Каждый про себя уже заранее рад… Очередь друг другу все передают, Боевые луки в руки все берут, На тетивы стрелы острые кладут, Тетивы тугой натягивают жгут, Боевые луки до отказа гнут, — И свистит стрела, и на лету поет. Молнии быстрей летящих стрел полет, Только ни одна в мишень не попадет. Сердятся батыры, их досада жжет. А иной стрелок так сильно лук согнет, Что сломает лук и со стыдом уйдет. Восемьдесят восемь отстрелялось. Вот — Кокальдашу также подошел черед. Кокальдаш стрелу на лук тугой кладет, На мишень прицел старательно берет, Тянет тетиву — летит его стрела… "Есть! Попал!" — он сразу радостно орет, Но не слышит он, чтоб ликовал народ. Посмотрел батыр, — ой-бой, великий срам: Лук свой боевой сломал он пополам!.. Алпамышу-беку подошел черед. Боевой свой лук спокойно он берет. Этот лук его не деревянный был, — Бронзовым, в четырнадцать батманов был! На чеканный лук рука его легла, Бросил на мишень он зоркий глаз орла, Вынул он стрелу, а та стрела была Длинной, как копье, и острой, как игла. Тянет Алпамыш тугую тетиву, — Вытянет ли он такую тетиву? Вытянул! Летит точеная стрела, — Попадает в цель, — хвала ему, хвала, Беку Алпамышу за его дела! И не сломан лук, и тетива цела, И калмыкам плакать хочется со зла: И стрельба из луков счастья не дала!.. Третье нужно им условье выполнять, — Нужно им из ружей по теньге стрелять, Пулею попасть — был уговор таков — В малую теньгу за тысячу шагов. Боевым своим играючи ружьем, Алпамыш-батыр промолвил: "Хоп! начнем!" С ружьями калмыки стали выступать, Очередь друг другу стали уступать, По теньге-мишени пулями стрелять, Но шагов на сто иль на сто двадцать пять Только и могли их пули доставать. Кокальдаш-батыр судьбу решил пытать — Из ружья теньгу далекую достать. Как он ни старался промаху не дать, Только ничего не вышло у него — На пятьсот шагов он выстрелил всего! Калмыкам удачи не было опять! Сердце Алпамыш обрадовал в тот час: Он берет ружье и боевой припас, Целится в теньгу, сощурив левый глаз. Целится — и пулей бьет в теньгу как раз, В малую теньгу на тысячу шагов, Доказав бессилье всех своих врагов…

Стрельба кончилась, начались приготовления к последнему состязанию — к борьбе. Кто самым сильным окажется, тому и будет принадлежать узбечка Барчин. Все зрители — множество калмыков и десять тысяч юрт байсунцев, собравшихся в Чилбир-чоле, — взялись за руки и расселись на земле вокруг майдана.

Девяносто без одного калмыцких богатырей во главе с Кокальдашем уселись в ряд по одну сторону, Алпамыш с Караджаном — по другую. Середина круга была оставлена свободной, — получился просторный майдан для борьбы. Люди полили пыльные места водой.

Встал со своего места Караджан, скинул верхнюю одежду, одежду для борьбы надел, подпоясался — и вышел на майдан и в честном бою одолел всех своих противников. Утром, переодевшись, вышел на майдан сам Алпамыш и стал вызывать Кокальдаша на бой. Говорит ему Кокальдаш-батыр: "Не гордись, узбек, не надейся получить возлюбленную свою. Смотри, как бы не погиб ты здесь, на чужбине. Лучше сразу уступи мне дочь узбека Байсары… "

Слова эти услыхав, так ему ответил Алпамыш:

"Видан ли подобный бек или тюря, Кто, любовью пылкой к девушке горя, Уступил врагу невесту бы свою, Если не погиб из-за нее в бою? Лучше выходи ты на майдан, дурак!.. " Обозлился, слыша это, Кокальдаш, С головы сорвал и бросил свой колпак: Крикнул: "Если так, ты душу мне отдашь!" Тут же он разделся, подпоясал стан Минарета выше, — вышел на майдан, Машет он руками и, как лев, сердит — Пыль до облаков он на ходу клубит, Алпамыш с тревогой на него глядит: "Ну, а вдруг калмык узбека победит?!" Очень был свирепым Кокальдаш на вид, Из толпы меж тем несутся голоса: "Поскорей бы взяться вам за пояса! Тут бы стало ясно, кто сильней, слабей!.. " И за Алпамыша Кокальдаш взялся, И за Кокальдаша Алпамыш взялся, — Снова шум большой в народе поднялся: "Алпамыш! — кричат узбеки, — не робей!" Калмыки кричат: "Э, Кокальдаш, смелей!" Силы не жалеет Алпамыш своей, Кокальдаш в борьбе становится все злей, Но ни Алпамыш не свалит калмыка, Ни калмык его не одолел пока. Гнут хребты друг другу или мнут бока — Хватка у того и этого крепка! На майдане два соперника-борца Борются, как два шакала-одинца, Только нет упорной их борьбе конца, — И народ не знает, кто же верх берет, И шумит, терпенье потеряв, народ…