Вдова Ивана Сирка

В городе Мерефе жила вдова, Престарелая жена Сирчиха-Иваниха. Семь лет она бедовала, А Сирка Ивана и в глаза не видала, Только двоих сынов воспитала: Первого сына — Сирченка Петра, Второго сына — Сирченка Романа. Она их до возраста при себе содержала, От них славы-памяти себе по смерти ожидала. Как стал Сирченко Петро подрастать, Начал он свою престарелую мать вопрошать: "Матушка моя, престарелая жена! Сколько я у тебя проживаю, Отца моего, Сирка Ивана, не видал и не знаю. Хотелось бы мне узнать, Где моего отца, Сирка Ивана, искать". Старуха вдова отвечает: "Пошел твой отец К стародревнему Тору попытать сил, Там и свою голову казацкую сложил". Только Сирченко Петро о том услыхал, Пилипа Мерефьянского с собой позвал, Голуба Волошина в джуры себе взял. Вот они к стародревнему Тору подъезжают, Атамана торского, Яцка Лохвицкого Привечают. Атаман торский, Яцко Лохвицкий, Из шатра выступает, Сирченка Петра обнимает, Такую речь начинает: "Сирченко Петро! Зачем ты сюда заявился? Или своего отца Ивана искать снарядился? Сирченко Петро ему отвечает: "Атаман торский, Яцко Лохвицкий! Я семь лет ожидаю, — А отца своего, Сирка Ивана, не видал и не знаю". Вот Сирченко Петро Со старшими казаками прощается, К трем зеленым овражкам направляется. Казака Сирченка Петра на прощанье наставляли: "Сирченко Петро! Себя оберегай, Коней своих казацких от себя не отпускай!" Но Сирченко Петро их словам не внимает, Под зелеными кустами ложится-почивает, Коней своих казацких далеко в степь пускает, Только Голуба Волошина с конями посылает. Турки это увидали, Из кустов, из овражков повыбегали, Голуба Волошина в полон взяли И так ему сказали: "Голуб Волошин! Не нужны нам твои кони вороные, Хотим мы только знать, Как нам твоего пана молодого порубать". Голуб Волошин такими словами отвечает: "Турки! Коли отпустите вы меня домой, Сам я голову ему сниму с плеч долой!" Турки это услыхали, Голуба Волошина отпускали. Голуб Волошин к Сирченку Петру воротился, С таким словом к нему обратился: "Сирченко, пан молодой! Доброго коня бери, На турок скачи, руби!" Только было Сирченко Петро на турок поскакал — Тут ему Голуб Волошин с плеч голову снял. Тогда турки Пилипа Мерефьянского кругом обступили, Голову с плеч молодецких скосили, Казацкое тело посекли-порубили. Когда казаки-старожилы такое увидали, Борзых коней седлали, Турок нагоняли, Побивали, Казацкое тело подобрали, В стародревний табор привозили, Землю сухую саблями копали, В шапках, в полах землю носили, Казацкое тело похоронили. Атаман торский, Яцко Лохвицкий, Об этом услыхал, Престарелой вдове Сирчихе-Иванихе В город Мерефу письмо написал. Сирчиха-Иваниха письмо читает, К сырой земле грудью приникает, Повторяет: "Три беды на мою голову пало: Первая беда, — что я семь лет горевала, Сирченка Ивана видом не видала: Вторая беда — Сирченка Петра на свете нет: Третья беда — и Сирченко Роман за ним пойдет вослед".

Ганжа Андыбер

1 Ой, по полю, по полю Килийскому, По тому ли большаку ордынскому, Гей, гулял, гулял казак, бездомный бобыль, семь лет да четыре, И полегли под ним три коня вороные. Вот двенадцатый год наступает, — Казак, бездомный бобыль, в город Черкасы прибывает. Как на казаке, бездомном бродяге, Три сермяги, Из рогожи кожушок, Из пеньки поясок. На казаке, бездомном бродяге, сапожки-сафьянцы, — Видать пятки и пальцы, Где ступит — босою ногою след пишет. А еще на казаке, бездомном бродяге, шапка-бирка — Сверху дырка, Шерсти вокруг и не видно: Она дождем покрыта, А ветром, казаку во славу, подбита. Так вот казак, бездомный бобыль, в город Килию прибывает, Настю Горовую, кабатчицу степную, спрашивает-пытает, Едва бездомный казак Насти Горовой, кабатчицы степной допросился, — Сразу к ней в светлицу ввалился. А у нее пили три казака, Три толстосума-богача: Первый пил Гаврило Довгополенко переяславский, Второй пил Войтенко нежинский, Третий пил Золотаренко черниговский. Вот они пили-выпивали, Над бездомным казаком насмехались, Шинкарку позвали: "Гей, шинкарка Горовая, Настя молодая! Делом смекни, Нам сладкого меду, оковытого вина плесни, А этого казака, рассукина сына, взашей из хаты гони: Видно, он где-то по винницам, по броварням валялся, Опалился, ободрался, оборвался, К нам пришел добывать, А в другую корчму понесет пропивать". Тогда шинкарка Горовая, Настя, кабатчица степная, Казака, бездомного бобыля, за чуб драла, В три шеи из хаты выгоняла. Но казак, бездомный бобыль, не унывает, Казацкими пятами себя подпирает. Упирался, Пока до порога не добрался. Казацкими пятами за порог зацепился, А казацкими руками за косяк ухватился, Под полкой с посудой весь, и с головой молодецкой, укрылся. Тогда два богача им любовались, Насмехались, А третий, Гаврило Довгополенко, переяславский, был умнее: Из кармана малую денежку вынимал, Насте-кабатчице прямо в руки отдавал Да еще тихим голосом такое слово сказал: "Гей, — молвит, — шинкарка молодая, Настя, до денег охочая! Ты, — молвит, — на этих бездомных бродяг хоть и зла, да отходчива: Делом смекни, Мою малую денежку прими, В погреб сходи, Хоть мартовского пива молодого нацеди, Этому казаку, бездомному бродяге, похмелиться помоги, в жизни утверди". Тогда Настя Горовая, Шинкарка молодая, Сама на погреб сходить не пожелала, Служанку послала: "Гей, девка-служанка! Сделай так: Возьми кружку да черпак, В погреб сходи, Восемь бочек мимо обойди, А из девятой прокислого пива нацеди. Чем его свиньям выливать, Будем лучше таким бродягам раздавать". Тут девка-служанка на погреб побежала, Девять бочек миновала, А из десятой отборного пьяного меду нацедила. В светлицу входит, А сама нос от кружки воротит, Будто это пиво прокисло, бродит. Как подали казаку в руки кружку, Он возле печи примостился, Хорошо пивцом угостился, Попробовал разок, Сделал еще глоток, А потом хвать кружку за ухо — И стало в кружке сухо. Вот пошел казацкую голову хмель разбирать, Пошел казак кружкой по столу стучать, Поскакали у богачей со стола бутылки да чарки, Так что богачам стало и дымно и жарко. Тогда толстосумы-богачи глянули на казака И переговариваются исподтишка: "Видно, этот бездомный бродяга нигде не бывал, Доброго вина не пивал, Что даже от прокислого пива хмелен стал!" Но только бездомный казак это услыхал, Грозно богачам закричал: "Гей, вы, богачи, Чертовы сычи! К порогу подвигайтесь, Мне, казаку-бобылю, в красном углу место дайте. Сдвигайтесь тесно, Чтоб было мне, бездомному бобылю, в красном углу место!" Тогда казаки, толстосумы-богачи, испугались, К порогу отодвигались, Казаку-бобылю в красном углу место уступали. Тут бездомный казак в красном углу место занимает, Из-под полы златокованый чекан вынимает, Шинкарке молодой за ведро меду в залог оставляет. Когда толстосумы-богачи такое увидали, Они так сказали: "Гей, шинкарка Горовая, Настя молодая, Кабатчица степная! Сделай так, чтоб этому казаку, бездомному бродяге, не пришлось залог выкупать, — Пусть лучше идет к нам, толстосумам-богачам, волов погонять, А тебе, Насте-кабатчице, печи топить". Тут смекает казак, бездомный бобыль, — слова их негожи: Вынимает он тогда пояс цветной кожи, Начал шинкарке молодой, Насте-кабатчице, весь стол червонцами устилать. Начали толстосумы-богачи его червонцы примечать, Начали его угощать Меда склянкой Да пенного вина чаркой. Тогда и шинкарка Горовая, Настя молодая, Тихим голосом добавляет? "Эй, казак, — говорит, — казак! Ты нынче снедал или обедал? Иди ко мне в комнату, Сядем с тобой, поснедаем, А то и пообедаем".