Я сшил себе теплый халат Холст из Гуэй       бел, точно свежий снег. Вата из У       нежнее, чем облака. И холст тяжелый,       и ваты взят толстый слой. Сшили халат мне —       вот уж где теплота! Утром надену —       и так сижу дотемна. Ночью накроюсь —       спокойно сплю до утра. Я позабыл       о зимних морозных днях: Тело мое       всегда в весеннем тепле. Но как-то средь ночи       меня испугала мысль. Халат я нащупал,       встал и заснуть не мог: Достойного мужа       заботит счастье других. Разве он может       любить одного себя? Как бы добыть мне       халат в десять тысяч ли, Такой, чтоб укутать       люд всех четырех сторон. Тепло и покойно       было бы всем, как мне, Под нашим бы небом       не мерз ни один бедняк! Навещаю старое жилище почтенного Тао

Я с давних пор люблю Тао Юань-мина. В прежние годы, когда я не был занят службой и жил на реке Вэй, я написал шестнадцать стихотворений в подражание Тао. Теперь, посетив Лушань, побывав в Чайсане и в Лили [817], думая об этом человеке и навестив его жилище, я не могу молчать и снова пишу стихи.

Самой страшною грязью       осквернить невозможно нефрит. Фэн, волшебная птица,       пищи, салом смердящей, не ест… О «спокойный и чистый»,       нас покинувший Тао Цзин-цзе, [818] Жизнь твоя охватила       гибель Цзинь и восшествие Сун. [819] Глубоко в своем сердце       ты хранил благородную мысль, [820] О которой устами       людям прямо поведать не мог. Но всегда поминал ты       сыновей государя Гучжу, Что, одежду очистив,       стали жить на горе Шоуян. [821] Бо и Шу, эти братья,       оказались на свете одни, И мучительный голод       их поэтому и не страшил. У тебя ж, господин мой,       в доме выросло пять сыновей, И они разделяли       нищету и несчастья с тобой; И в семье твоей бедной       никогда не хватало еды, И на теле носил ты       весь в заплатах потертый халат. Ко двору приглашали,       но и там ты служить не хотел. Вот кого мы по праву       настоящим зовем мудрецом! Я на свет появился,       государь мой, намного поздней: Пролегли между нами       пять столетий, пять долгих веков, Но когда я читаю       «Жизнь под сенью пяти твоих ив», [822] Я живым тебя вижу       и почтительно внемлю тебе. Как-то в прежнее время,       воспевая заветы твои, «В подражание Тао»       сочинил я шестнадцать стихов. Наконец я сегодня       навещаю жилище твое, И мне кажется, будто       и сейчас ты находишься в нем… Не за то ты мне дорог,       что любил, когда в чаше вино, Не за то ты мне дорог,       что на цине бесструнном играл. То всего мне дороже,       что, корыстную славу презрев, Ты на старости умер       среди этих холмов и садов! А Чайсан, как и прежде, —       с деревенькой старинной, глухой. А Лили, как и раньше, —       под горою, у той же реки. Я уже не увидел       под оградой твоих хризантем, Но еще задержался       в деревнях расстилавшийся дым. [823] О сынах и о внуках       мир хотя не узнал ничего, Но доныне потомки       с мест, обжитых тобой, не ушли; И когда я встречаю       с добрым именем Тао людей, Снова каждая встреча       расставаньем пугает меня! Луна на чужбине Гость недавно       пришел из Цзяннани к нам. В ночь прихода       месяц рождался вновь. В странах дальних,       где путник долго бродил, Трижды видел он       чистый и светлый круг. Утром вслед       за ущербной луною шел, Ночью рядом       с новым месяцем спал. Чьи это сказки,       что нет у луны души? Тысячи ли       разделяла невзгоды с ним! Утром встанет       на мост над рекою Вэй, Ночью выйдет       на старый Чанъаньский путь. Разве скажешь,       еще у кого в гостях Этой ночью       будет светить луна? Мой вздох при взгляде на гору Сун и реку Ло Наконец-то сегодня       Сун и Ло у меня пред глазами: Я назад обернулся       и вздыхаю о тяготах мира, Где цветенье и слава       преходящи, как быстрые воды, Где печали и беды       поднимаются выше, чем горы. Только горе изведав,       знаешь радости полную цену, После суетной жизни       станет милым блаженство покоя. Никогда не слыхал я,       чтобы птица, сидевшая в клетке, Улетев на свободу,        захотела вернуться обратно.

После того, как впервые расстался с Юанем Девятым [824], вдруг увидел его во сне, а когда проснулся, получил от него письмо вместе со стихотворением о цветах туна. Растроганный и взволнованный, посылаю ему эти стихи.

В Чанъани мы в храме       Юншоу с тобой говорили И в северной части       Синьчана с тобой расстались. Домой я вернулся       и лил безутешные слезы, Скорбя о несчастье,       не просто Юаня жалея. В далекие дали ведет       за Ланьтянем дорога. С тех пор, как уехал,       о нем ничего не известно. А я все считаю привалы       его и ночлеги: Уже он, должно быть,       за северным склоном Шаншаня… Вчерашнею ночью       на небе рассеялись тучи И все расстоянья       одною луной озарились. С приходом рассвета       во сне я увидел Юаня. Он тоже, конечно,       не мог об мне не подумать. В моем сновиденье       я крепко сжал руку Юаню. Спросил у Юаня:       «Скажи мне, о чем твои мысли?» Юань мне ответил:       «Я с болью тебя вспоминаю. И нет человека,       который письмо передал бы»… От сна пробудился,       еще и не вымолвил слова, Как в дверь застучали —       дун-дун — и послышались крики. И мне доложили —       мол, прибыл гонец из Шанчжоу, Привез господину       письмо и вручить его должен. Подушку покинул       и сразу в волненье поднялся. Не глядя, поспешно       набросил на тело одежду. Письмо я вскрываю       и вижу — знакомой рукою Ко мне на бумаге       тринадцать начертано строчек. В начале он пишет       о тягостном горе изгнанья, Затем переходит       к тяжелой печали разлуки. Те горе с печалью       так неисчерпаемы сами, Что не было места       для вежливых слов о погоде. Читаю: писалось       письмо это в полночь глухую Во время ночлега       в пути на востоке Шанчжоу. И лишь для Юаня       горел сиротою светильник В Янчэне, в какой-то       дорожной гостинице горной. Глубокою ночью,       когда завершал он посланье, Луна над горами       все больше клонилась на запад. И дерево встало       вдруг перед глазами Юаня, Луну заслонили       цветы темно-красного туна. А тун, как известно,       когда отцветать начинает, Считается это       тоскою о друге любимом. В знак нежности пишет       он на обороте посланья И мне посвящает       «Цветы темно-красного туна». Лишь восемь созвучий [825]       в «Цветах темно-красного туна», Но, ах, как глубоки       в них мысли и чувства Юаня! Они всколыхнули              мой сон на рассвете сегодня И соединили       с тоскою Юаня той ночью… Я стихотворенье       без устали трижды читаю, Строку за строкою       раз десять пою с наслажденьем. Мне так драгоценны       все восемьдесят этих знаков, Что каждое слово       как чистого золота слиток. вернуться

817

Лушань, Чайсан, Лили— места в нынешней провинции Цзян-си, где родился и жил Тао Юань-мин.

вернуться

818

О «спокойный и чистый» // нас покинувший Тао Цзин-цзе… — Посмертное имя Тао Юань-мина — Цзин-цзе — «спокойный и чистый».

вернуться

819

Жизнь твоя охватила // гибель Цзинь и восшествие Сун. — Правление династии Восточная Цзинь — 317–420 гг., династии Сун — 420–479 гг.

вернуться

820

Глубоко в своем сердце // ты хранил благородную мысль… — Бо Цзюй-и, по-видимому, считает, что Тао Юань-мин не захотел служить узурпатору Лю Юю, основателю династии Сун. «Благородная мысль» Тао была шире: он не хотел служить и «своей» династии Цзинь.

вернуться

821

Но всегда поминал ты // сыновей государя Гучжу, // Что, одежду очистив, // стали жить на горе Шоуян. — В XI в. до н. э., во времена династии Инь, Бо-и— старший сын государя страны Гучжу — не захотел служить узурпировавшему престол основателю Чжоуской династии У-вану и вместе с братом своим Шу-циушел на гору Шоуян. Там питались они одною травою вэй и умерли от голода. Очистить одежду — то же, что отряхнуть прах, то есть уединиться, уйти от суетного мира.

вернуться

822

Но когда я читаю // «Жизнь под сенью пяти твоих ив»… — См. сноску 648.

вернуться

823

Я уже не увидел // под оградой твоих хризантем, // Но еще задержался // в деревнях расстилавшийся дым. — Намек на стихи Тао Юань-мина (см. стихи «За вином»).

вернуться

824

«После того, как впервые расстался с Юанем Девятым…»— Юань Девятый — поэт Юань Чжэнь (см. ниже), девятый в роду Юань. Стихи написаны после первой ссылки Юань Чжэня в 810 г. Перевод публикуется впервые.

вернуться

825

Лишь восемь созвучий… — То есть шестнадцать строк, рифмующихся через строку.