Амару

Из «Ста стихотворений» [184]

Перевод Н. Горской

1Да хранит тебя Матери [185]взор, искоса брошенный, обладающий прелестью пчел, в листьях мелькающих, преумноженный в блеске своем искрами-пальцами тетиву натянувшего вдруг бога лучистого! 2Пляшущий в пламени гроз, льнущий в надежде к рукам и вдруг отвергаемый, гладящий пряди волос, рвущий одежды края и с силой отринутый, длинными каплями слез женщин Трипу́ры младых облитый в безвременье, сердце пронзивший насквозь, — Шивы огонь да сожжет твои прегрешения! [186] 3Качанье легкое серег, волос рассыпанные пряди, и тилак [187], что слегка поблек, размытый капельками пота, и затуманенный твой взгляд, и всю тебя в последней дрожи — глаза мои да сохранят! Зачем мне Вишну [188], Шива, Брахма?! 4К любви зовущими, и томными, и ждущими ответа, в полон берущими, глядящими то искоса, то прямо, вовек не лгущими, огромными и нежными глазами, о простодушная, о скромная, кому в глаза ты глянешь?.. 10«Из дома ушедший вернется, жена! Заране не стоит плакать, взгляни, как измучена ты и бледна!» — я ей говорил с рыданьем. Стыдясь, что пока еще жизни полна, и раня меня усмешкой,— «Я сразу умру, — прошептала она, — когда ты меня покинешь!» [189] 11Лишь он приблизился ко мне, глаза я долу опустила, чтоб сладкой речи не внимать, покрепче я заткнула уши, и дрожь пыталась я унять, но веришь, милая подруга, моя одежда в сотне мест сама разорвалась мгновенно. 12«Вернешься сразу же, не правда ли? Иль через час? Иль в полдень? Быть может, вечером? Иль к полночи придешь домой,  любимый?» — жена печальная промолвила, задерживая дома в дорогу долгую, стодневную, собравшегося мужа. 13Услышав тяжелые всхлипы дождя, что хлынул из тучи ночью, великой тоской по жене изойдя в унылой разлуке длинной, так громко рыдал он, себя бередя, что люди в селенье этом отныне решили, покой свой щадя, чужим не давать приюта. 15Едва я крикнула, притворщица: «Оставь! Уйди из спальни!» — как он, безжалостный, — о, горе мне! — ушел на самом деле. Как видно, разума и гордости лишилась я, подруга, коль снова, грубого и черствого, его увидеть жажду. 16Влюбленных супругов ночной разговор ручной попугай подслушал, болтливым он был, все слова затвердил и днем повторил  при старших; зарделась жена, и потупила взгляд, смущенья полна и гнева, и в клюв болтуна запихала гранат — под видом зерна граната. 18Его приближенья она не ждала, заране с поклоном встала; и сразу же бетель [190]готовить пошла, объятий его избегнув; беседы с возлюбленным не завела, приказы давая слугам,— так в ярости душу она отвела, ему оказав почтенье. 19Увидев двух возлюбленных своих, хитрец подкрался сзади, одной глаза руками он закрыл, как будто бы играя, другую — ловко шею изогнув — поцеловал он быстро в щеку, и женщина вторая замерла, победу торжествуя. 23Над ложем любви тишина разлита, влюбленные в ссоре ныне: давно уж наскучила им немота, но нежность с гордыней спорит. И вдруг приоткрылись в улыбке уста, во взоре блеснула радость, в объятье слилась молодая чета, и смех разрушил молчанье. 28Глаза мои радость таят в глубине, хоть брови я хмурю грозно, и губы — в улыбке, и щеки — в огне, хоть голос звучит сурово, мурашки бегут и бегут по спине, хоть сердцу велю быть твердым; удастся ли гордой прикинуться мне, когда я его увижу? 29Задетая в чувстве своем в первый раз, совета подруг не слыша, не зная, как словом и жестом сейчас презренье выказать мужу, жена молодая из лотосов-глаз слезу за слезой роняет, и льется прозрачный поток по щекам меж влажных локонов темных. 31Сверкая перстнями и перлами, украсившими шею, в шелка одетая, браслетами позванивая тонко, к нему ты шествуешь торжественно, как в громе барабанов. Так что ж, наивная, пугливая, ты вся дрожишь от страха? 34Она молода, но смущаюсь лишь я, как будто я стал девицей, и груди ее, словно ноша моя, меня истомили тяжко, и бедра ее, говорю не тая, мешают походке легкой,— о, чудо! — как часть своего бытия, влачу я чужое бремя. [191] 36Когда ты, желаньем хмельным обуян, гордячке кусаешь губы и брови ее, словно плети лиан, в притворном сомкнулись гневе, но очи подернул блаженства туман, — ты а́мриту, друг, вкушаешь; а боги по глупости весь океан вспахтали для этой цели. 37«Усни бестревожно, коль спит твой супруг!» — сказав мне, ушли подруги, и я осторожным касанием губ уснувшего стала нежить, но дрожью всей кожи он выдал мне вдруг, что в ложной затих он дреме, и вмиг уничтожил мой стыд и испуг всем тем, чем на ложе можно. 38Одним движением бровей я прежде гнев свой выражала, стремясь простить тебя скорей, в улыбке открывала губы. И что же? — стала я иной, когда любовь ушла из сердца: ты на коленях предо мной, а гнев меня не покидает. 39«О молчащая, смилуйся! Взгляни на молящего! Никогда ты, о нежная, так сильно не гневалась!» — он просил онемевшую, глаза опустившую, на него не глядевшую, в слезах утопавшую. 40Озноб ее кожу до боли обжег, объятием стиснуты груди, любви изобильный живительный сок омыл ей нагие бедра. «Довольно, о дерзкий… не будь так жесток…» — бессильно она лепечет. То — явь?.. Или все — сновидений поток?.. Иль встреча души с душою?.. 41Одежд коснется муж — она лицо стыдливо опускает, в объятьях он сожмет — она пугливо в сторону отпрянет, услышит смех подруг — застынет вдруг и станет молчаливой; терзает жгучий стыд супругу молодую после свадьбы. 43Вся страсть его ушла; любимый, как чужой, проходит мимо; бесценной я была, теперь я ничего уже не стою. Я горю моему и днем и ночью предаюсь, подруга. Не знаю, почему на сто частей не разорвется сердце!.. 44Им, встречу славящим, исплакавшим глаза в разлуке долгой, таким заманчивым и благостным весь день казалось ложе, но все же вечером не ласками супруги утешались, а бесконечную и сладкую вели во тьме беседу. 50«Скажи, почему ты тонка и бледна? Дрожишь и так слабо дышишь? Быть может, больна? Ты белей полотна!» — пытает жену владыка. «Моя худоба мне природой дана!» — худышка ему сказала и — в страхе, что хлынет рыданий волна, — неслышно  ступая, вышла. 57«Что значит, любимая, гневный твой взгляд?» — «О нет, я гляжу без гнева!» «Мне больно… Не я ль пред тобой виноват?» — «Вины твоей нет, владыка». «Так что ж ты рыдаешь все ночи подряд?» — «Кто видит мои рыданья?» «Да я, твой любимый!» — «О, слов этих яд! Меня ты не любишь больше!» 69Ты помнишь ли — давно у нас одно с тобою было сердце, потом ты стал моим, а я возлюбленной твоею стала, ты мой супруг сейчас, твоя супруга я — а дальше что же? Тверда я, как алмаз, и радости мне больше не осталось… [192] 70«В тебе хитроумия нет и следа, уж слишком ты простодушна; с возлюбленным будь то горда, то тверда!» — простушке молвит подруга. «Молчи, а не то приключится беда! — подружке та отвечает.— Владыка мой, в сердце живущий всегда, подслушать может беседу». 71«Ты куда так поспешно идешь, крутобедрая?» «Поспешаю к любимому ночью кромешною». «А не страшно ль одной в это время полночное?» «Мне защитою стрелы цветочные Ма́даны!» [193] 73«Пускай разгневается Мадана и разобьет мне сердце! Клянусь, жестокого не надо мне, неверного и злого!» — газелеокая со вздохами подруге говорила, сама не ведая, что, сетуя, его искала взглядом. 74«В сандаловой пудре жестка простыня, а тело твое так нежно!» — сказал и на грудь свою жарче огня меня возложил он ловко, и, губы кусая, лаская, дразня, ногами стянул одежду и делать, хитрющий, заставил меня все то, что ему пристало. 76Глаза проглядела, тоской изошла, ждала у дороги мужа; когда ж опустилась вечерняя мгла и заволокла окрестность, тихонечко к дому она побрела, и вдруг обернулась, вздрогнув, и взглядом дорогу опять обвела: «Быть может, любимый близко…» 77Пылая, суля наслаждений дары супругу после разлуки, в покои вошла, где до поздней поры сновали слуги без дела, и с криком: «Да здесь же полно мошкары!» — взмахнула шелковым сари и, гибкая, жаждя любовной игры, она задула светильник. 81Цветной узор со щек ладонями стираешь ты упрямо, и не медвяный сок, а горечь источают эти губы, и льется слез поток, и грудь твоя вздымается в рыданье — как видно, ныне стал не я, а гнев твоим любимым. 85Взирала, испуганно очи подняв и руки сложив смиренно, держала владыку потом за рукав, колена обняв, молила, когда же, ни просьбам, ни ласкам не вняв, надменный ее покинул, она, вдруг желание жить потеряв, с потерей любви смирилась. 90Огонь светильника, бессильная, она задуть пыталась, бросала лилии, стыдливая, и с бедер пояс падал, и, всхлипнув тоненько, ладонями глаза закрыла мужу, а он с улыбкою на гибкую глядел, не отрываясь. 97В единую твердую черную нить сводить я умею брови, улыбку любви научилась таить и стыть, немея сурово,— я все подготовила, чтобы сразить супруга притворным гневом, но строгость сумею ли изобразить, одной лишь судьбе известно. 99Он знает, что тысячи гор и озер легли между ним и милой, что взор его, будь он хоть трижды остер, ее отыскать не сможет, но все-таки, — разуму наперекор, — на цыпочки встав упрямо, он смотрит и смотрит в упор — сквозь простор — туда, где она осталась. 101Узлы на одежде моей разошлись, когда он к постели склонился, Скользнул поясок развязавшийся вниз, и бедра мои обнажились. А после, когда мы сплелись и слились, не помню, что было со мною — где он, и где я, и куда мы неслись, и чем под конец наслаждались… 103С той, что в небо уставилась очами печальными, обнимала колени мне с протяжным рыданием — «Мы с тобою расстанемся!» — твердя в исступлении,— что в разлуке с ней станется, словами не выразить. 106Она не противится, если рывком он платье с нее снимает, не хмурит бровей, не сжимается в ком от дерзкой и грубой ласки и словно бы тает, когда он силком ее заключит в объятья,— вот так она, тешась над мужем тайком, свой гнев выражает тонко. 107Цветами алыми, сандаловой осыпавшейся пудрой, крупицей пурпура и бурыми — от бетеля — следами, алоэ пятнами и смятыми полотнищами простынь влюбленной женщины движения показывает ложе. 114От него не отпрянула с живостью в сторону, не казнила речами обидными, гневными, лишь в молчанье смотрела в упор, без игривости, изучающе — словно на гостя случайного. 133Если мил тебе гнев, о моя бессердечная, то тягаться мне нечего с этим возлюбленным, но отдай мне обратно все ласки бессчетные, не считая, объятья верни многократные. 146Когда ко мне он подойдет, пускай в тот миг мой взор затмится, пусть жалкий пояс упадет и на груди одежда лопнет, но все равно — клянусь! — с изменником я говорить не стану; лишь одного боюсь — что от молчанья разорвется сердце. 149Ты — как незрячая, но прячется внимание за этим, стоишь в безмолвии, но полные подрагивают губы, ты в созерцании, но ранена ознобом жгучим кожа… Твой гнев показан мне! Наказанный прощенья просит робко! 150Как ночью, когда они наги, близки и в страсти своей бесстыдны, им любо, смыкая объятий тиски, на ложе блаженства глянуть,— так утром, при старших, всему вопреки, им, радостноглазым, любо все вспомнить и глянуть друг другу в зрачки, где пляшут искорки смеха. вернуться

184

Амару — Из «Ста стихотворений» («Амару-Шатака») — «Сто стихотворений Амару» — едва ли не самое знаменитое и чтимое собрание любовной лирики на санскрите. Однако имя «Амару» (или «Амарука», есть и другие варианты), как и многие другие имена в индийской литературе, не обладает никакой исторической определенностью. Есть основания полагать, что «Сто стихотворений Амару» — не сборник произведений одного поэта, а своего рода антология любовной лирики разных авторов. Возможно, эта антология сложилась вокруг некоего первоначального ядра, действительно принадлежавшего одному поэту по имени Амару. Но с течением времени это имя стало как бы символом определенного рода любовной лирики на санскрите, так же как имя Хала — символом определенного (иного) рода любовной лирики на пракрите. Индийская традиция чтит Амару не многим меньше, чем Калидасу. В трактатах по поэтике стихи Амару очень часто цитируются и анализируются как высшие образцы любовной лирики. Известна также анонимная сентенция: «Одна строфа поэта Амаруки стоит сотни больших произведений». Характерное свойство большинства стихотворений Амару — изображение некой единовременной, часто даже мгновенной ситуации, насыщенной эмоциональным напряжением и при этом нередко заключающей в себе своего рода внутренний парадокс. Не случайно вступительная строфа изображает тот момент, когда бог любви Камадева нацеливает свою стрелу в Шиву и в душе бога-аскета возникает любовь к стоящей перед ним Уме. Эмоциональное напряжение этой ситуации (подобное напряжению тетивы лука) уже в следующий момент разрешается взрывом божественного гнева: Шива испепеляет Камадеву. Несомненно, эта строфа служит как бы ключом к восприятию всех остальных. «Сто стихотворений Амару» целиком или выборочно не раз переводились на основные западноевропейские языки, но в русском переводе публикуются впервые. В основу перевода положена так называемая «западная» версия, считающаяся наиболее ранней и в XIII веке прокомментированная Арджунавармадевой. Использовано третье бомбейское издание этой версии (1954). Нумерация — по названному изданию.

Первые три строфы — традиционное вступительное благословение.

вернуться

185

Мать— Ума.

вернуться

186

В этом стихотворении использован другой эпизод из мифов о Шиве. Три сына асура Тараки, убитого Кумарой, вымолили у Брахмы тысячелетнюю власть над тремя мирами: земным, воздушным и небесным. Они построили три города, которые по истечении тысячелетнего срока должны были слиться в один тройной город (Трипура — «Троеград») и погибнуть от огненной стрелы Шивы. Разрушение Трипуры — божественная жестокость и божественное благодеяние. Здесь огонь, охватывающий женщин Трипуры, сравнивается с любовником, преодолевающим гнев возлюбленной.

вернуться

187

Тилак— украшение на лбу в виде цветной точки или штриха (чаще у женщин, но бывает и у мужчин).

вернуться

188

Вишну— один из главных богов индусского пантеона; в триаде Брахма — Вишну — Шива ему принадлежит роль хранителя мира.

вернуться

189

Стыдясь, что пока еще жизни полна… — Вариация весьма распространенного мотива в индийской поэзии: жена считает, что истинно любящая должна умереть в разлуке с мужем, и даже от одного предчувствия разлуки; поэтому ей стыдно, что она еще жива, хотя разлука уже наступает.

вернуться

190

Бетель— растение из семейства перечных. В Индии широко распространен обычай жевать листья бетеля, оказывающие легкое наркотическое воздействие.

вернуться

191

Идеальная красавица слегка склоняется под тяжестью грудей и ходит медленно, обремененная бедрами. В антологии «Субхашита-ратнакоша» (см. ниже) стихотворение приписано поэту по имени Дхармакирти, которого некоторые исследователи отождествляют со знаменитым буддистским философом VII в.

вернуться

192

В названной антологии это стихотворение приписано поэтессе по имени Бхавакадеви, о которой более ничего не известно.

вернуться

193

Индийские комментаторы считают это стихотворение «подброшенным» в собрание Амару. Действительно, оно гораздо проще по своему строению, чем все прочие строфы.