АНТОНИО МИРА ДЕ АМЕСКУА

ПЕСНЬ Веселый, беззаботный и влюбленный, щегол уселся на сучок дубовый и крылья отряхнул, собой гордясь: над белой грудкой клюв его точеный сверкал, как иней на кости слоновой, желтела, в перья нежные вплетясь, соломенная вязь; и, облекая в сладостные звуки любовь свою и муки, защебетала птичка: все вокруг внимало ей — цветы, деревья, луг… Но вдруг, ее рулады прервав, охотник вышел из засады, и острая стрела пронзила сердце бедного щегла — замолкший, бездыханный, упал певец на луг благоуханный… Ах, жизнь его — портрет моих счастливых дней и тяжких бед! Стремясь в луга, в раздольные просторы, шалун ягненок вырвался на волю из-под родного крова, променяв живительный и чистый сок, которым его вспоила мать, любя и холя, на запахи цветов и свежесть трав, на множество забав в долинах пышных, где светлы и новы весенние покровы, где можно мять зеленый шелк полей, вкушая сладость молодых стеблей. Но счастье так недолго!.. И вот уже ягненок в пасти волка, чьи хищные клыки его порвали в мелкие куски, и, кровью залитая, пурпурной стала шерстка золотая. Как высока цена тех радостей, что дарит нам весна! Кичась своим роскошным опереньем, задумала напыщенная цапля достичь досель невиданных высот, и распластала крылья с упоеньем, и взмыла вверх, и в блеске звезд, как сабля, сияет хохолок ее; и вот, под самый небосвод взлетев, она в безудержной гордыне решила стать отныпе царицей птиц и рвется дальше ввысь, где не страшна ей никакая рысь. Но недреманным оком узрел ее на облаке высоком орел, и в небо вмиг вспарил, и птицу гордую настиг; остались пух и перья от цапли и ее высокомерья. Ах, горький сей исход — портрет моих несчастий и невзгод! Гудит тугая кожа барабана, поют призывно боевые горны, построен эскадрон за рядом ряд; пришпоренный красавцем капитаном, храпя, летит галопом конь проворный и увлекает за собой отряд; уже рога трубят желанный клич к началу наступленья, вперед без промедленья отважный капитан ведет войска: победа, мыслит он, уже близка… Но что там? Строй расколот! Был капитан неопытен и молод и вел на бой солдат без должного порядка, наугад; и в схватке той кровавой простился он и с жизнью и со славой. О, как изменчив лик фортуны, чью вражду и я постиг! Красотка дама в зеркало глядится и мнит себя Венерой в упоенье; безмолвное стекло — искусный льстец; но впрямь не зря прелестница гордится; в игре любовной, в сладостном сраженье немало ею пленено сердец; и старец и юнец под взглядом глаз ее прекрасных млеет, и перед пей бледнеет самой Дианы девственной краса, за что кокетка хвалит небеса… Но ах! — какое горе: откуда ни возьмись — недуги, хвори, нет больше красоты, искажены прелестные черты, и на лице у дамы сплошь оспины, рубцы, морщины, шрамы. О, горестный итог — сник луч, затмился свет, увял цветок! Влекомый ветром, парусник крылатый скользит, качаясь, по равнине пенной; на судне том, своей добычей горд, из Индии плывет купец богатый, тростник бенгальский, перламутр бесценный, духи и жемчуг погрузив на борт; родной испанский порт блеснул вдали — корабль уже у цели, все флаги ввысь взлетели, и щедрые дары купец раздал тем, кто отчизну первым увидал. Но… рулевой небрежный, в тумане не приметив риф прибрежный, наткнулся на утес, который в щепу парусник разнес, п поглотили воды купца, его надежды и доходы. Все кануло на дно, где счастье и мое погребено! К вершинам ваших совершенств, сеньора, веселый, беззаботный и влюбленный мечты моей заоблачный полет победой славной был увенчан скоро — ей удалось, любовью окрыленной, развеяв холод и расплавив лед, достигнуть тех высот, г де красоты слепящее светило мне душу озарило, и радостный поток понес по морю страсти мой челнок… Ах, в этот миг победный я, как щегол и как ягненок бедный, как цапля в вышине, как капитан на резвом скакуне, как дама и как судно, играл своей удачей безрассудно. Так, жизнь сгубив себе, я сплавил судьбы их в своей судьбе. Та прочная колонна, что жизнь мою держала неуклонно, подточена, и вот лишь женщина — последний мой оплот. Судьбы моей твердыня, ты на песке построена отныне!

ОРТЕНСИО ПАРАВИСИНО

ПОСЛАНИЕ ЧЕРНЫМ ОЧАМ О дивные черные очи! Ваш раб, нарушая молчанья смиренный обычай, Мысль, сердце, а молвить короче — Себя целиком объявляющий вашей добычей, Почтет за безмерное счастье, Коль встретит у вас он к его вдохновенью участье. Подобные звездам лучистым, Что вкраплены в черную неба ночного порфиру, Мерцаньем высоким и чистым, Сулящим бессмертие света померкшему миру, Вы блещете, дивные очи, Похитив сиянье у дня, цвет похитив у ночи. Два зеркала — верх совершенства (Любовь да послужит для вас драгоценной оправой), Смягчите бальзамом блаженства Страданья мои, причиненные сладкой отравой; Надеяться небо велит нам,— Иль могут быть очи хрустальными, сердце гранитным? О вы, ледяные озера, Где тонет мой дух, захлебнувшись бездонною жутью! Точь-в-точь как в забаву для взора Стекло покрывают с изнанки сверкающей ртутью, Так вас небеса зачернили, Дабы там свой образ узреть в полной славе и силе. Из Индии нам мореходы Привозят алмазы и жемчуга скатного груды, Лишенья терпя и невзгоды, Везут из Китая песок золотой, изумруды, Однако в их грузе богатом Сокровищ нет равных двум этим бесценным агатам. Вы, очи, две черные шпаги, Подобны клинкам вороненым толедской работы,— Коль метите в сердце бедняге, Спасения нет ему, с жизнью покончены счеты, И, черным покорствуя чарам, Он падает, насмерть поверженный первым ударом. Любуюсь я, сколь грациозно Врага вы слепите каскадами выпадов ложных; Оружие ваше столь грозно, Что ранит смертельно оно и тогда, когда в ножнах, А раненый враг поневоле Скрывает свое упоенье от сладостной боли. Как жизнь холодна и бесцветна Для тех, кому сердце не жжет ваше черное пламя; Неволю сношу безответно, Не ропщет мой дух, он простерся во прахе пред вами, Но жду я с терпеньем упорным: Любовь да воздаст мне за все этим счастием черным.