ПРЕКРАСНАЯ НЕЗНАКОМКА Я вольным был, обрел покой, Покончил счеты с Красотой; Но сердца влюбчивого жар Искал все новых Властных Чар. Едва спустилась ты в наш Дол, Я вновь Владычицу обрел. В душе царишь ты без помех, И цепь прочнее прежних всех. Улыбка нежная сильней, Чем Армия Страны твоей; Войска легко мы отразим, Коль не хотим сдаваться им. Но глаз дурманящая тьма! Увидеть их — сойти с ума. Приходишь ты — мы пленены. Уходишь— жизни лишены. ПЕСНЬ1 К Аминте, юный друг, пойди, Поведай, что в моей груди Нет сил на стон, на звук живой — Но чист и ясен голос твой. Чтоб горестный унять пожар, Шлют боги нежных песен дар. Пусть выскажет щемящий звук Скорбь тех, кто онемел от мук. 2 Подарит вздох? Слезу прольет? Не жалостью любовь живет. Душа к душе устремлена, Цена любви — любовь одна. Поведай, как я изнемог, Как недалек последний срок; Увы! Кто в скорби нем лежит, Ждет Смерти, что глаза смежит. ПОРТРЕТ ХОРОШЕГО ПРИХОДСКОГО СВЯЩЕННИКА, ПОДРАЖАНИЕ ЧОСЕРУ, С ДОБАВЛЕНИЯМИ ОТ СЕБЯ Священник тот был худощав и сух, В нем различался пилигрима дух; И мыслями и поведеньем свят, И милосерден был премудрый взгляд. Душа богата, хоть наряд был плох: Такой уж дал ему всесильный Бог — И у Спасителя был плащ убог. Ему под шестьдесят, и столько ж лет Еще прожить бы мог, а впрочем, нет: Уж слишком быстро шли года его, Посланника от Бога самого. Чиста душа, и чувства как в узде: Он воздержанье проявлял везде; Притом не выглядел как записной аскет: В лице его разлит был мягкий свет. Неискренность гнезда в нем не свила, И святость не назойлива была; Слова правдивы — так жe, как дела. Природным красноречьем наделен, В суровой проповеди мягок он; Ковал для паствы правила свои Он в золотую цепь святой любви, Священным гимном слух ее пленял — Мелодий гармоничней рай не знал. Ведь с той поры, как царь Давид почил, В дар от царя он лиру получил, Вдобавок — дивный, сладкозвучный глас,— Его преемником он стал сейчас. Взор предъявлял немалые права, Но были добрыми его слова, Когда о радостях иль муках напевал, На милосердье Божье уповал, Хоть за грехи корить не забывал. Он проповедовал Завет, а не Закон, И не преследовал, а вел по жизни он: Ведь страх, как стужа, а любовь — тепло, Оно в сердцах и душах свет зажгло. Порой у грешника к угрозам страха нет: Грехами он, как в плотный плащ, одет, Но милосердья луч блеснет сквозь тьму — И в тягость плащ становится ему. Грохочут громы в грозовые дни — Вестовщики Всевышнего они; Но гром умолкнет, отшумев вокруг, Останется Господень тихий звук. Священник наш налогов не просил — Брал десятину с тех, кто сам вносил, На остальных не нагонял он страх, Не проклинал их с Библией в руках; Был терпелив со злом: считал, что всяк Свободен избирать свой каждый шаг, И скряги местные, чья суть одна — Поменьше дать, а взять всегда сполна,— Ему на бедность не давали ничего И за терпимость славили его. А он из жалких выручек своих Кормил голодных, одевал нагих; Таков уж, видно, был зарок его: «Бедней меня не будет никого». Он всюду говорил: духовный сан Нам Господом для честной службы дан; Нет мысли «для себя», но лишь — «для всех»; Богатства цель — улучшить участь тех, Кто беден; если же бедняк украл, Ему казалось, это сам он брал. Приход его велик: не города, Но много малых ферм вошло туда, И все же успевал он, день иль ночь, Опасности отбрасывая прочь, Помочь больным и страждущим помочь. Добряк наш сам вершил всю уйму дел, Помощников он вовсе не имел, Ни у кого подспорья не просил, Но сам трудился из последних сил. Не ездил он на ярмарку в собор, Там не вступал в торги и в разговор, При помощи улыбок и деньжат, Про синекуру и епископат. Свое он стадо от волков стерег, Их не пускал он близко на порог, И лисам тоже это был урок. Смирял он гордых, грешников прощал, Обидчиков богатых укрощал; Ну, а молитвой подтверждал дела (Правдива проповедь его была). Он полагал, и дело тут с концом: Священнику быть нужно образцом, Как золото небес быть должен он — Чтоб сам Господь был блеском поражен. Ведь если будут руки нечисты, То даже соверен окислишь ты. Прелата он за святость одобрял, Но светский дух прелатства презирал — Спаситель суеты ведь не терпел: Не на земле он видел свой предел; Сносить нужду, смирять свой жадный пыл — Так церковь Он и слуг ее учил, При жизни и когда распятым был. За то венцом терновым награжден; В порфире Он распят, но не рожден, А те, кто спорят за места и за чины, Те не Его, а Зеведеевы сыны. Когда б он знал, земная в чем игра, Наследником святого б стал Петра — Власть на земле имел бы и средь звезд… Властитель суетен бывал, рыбак был прост. Таким вот слыл священник в жизни сей, Обличье Господа являя, как Моисей. Бог порадел, чтоб ярким образ был, И собственный свой труд благословил. Но искуситель не дремал в тот час. И он, завистливо прищуря глаз, Над ним проделал то, что сатана Над Иовом в былые времена. Как раз в те дни был Ричард принужден Счастливцу Генриху оставить трон; И, хоть владыке сил не занимать, Пред ним сумел священник устоять. А новый властелин, пусть не чужак, Но не был прежнему родней никак. Своей рукой мог Ричард власть отдать: Ведь большего, чем есть, не потерять; А был бы сын — и право с ним опять… «Завоеванье» — слово здесь не то: Отпора не давал вообще никто; А льстивый поп сказал в ту пору так: Династий смена — Провиденья знак. Сии слова оправдывали тех, Кто в будущем свершит подобный грех. Права людские святы искони, И судьями пусть будут лишь они. Священник выбор тот принять не мог: Знал — перемены не желает Бог; Но не словам, а мыслям дал он ход, Не изгнан, сам оставил свой приход И по стране побрел — в жару ль, в мороз — Апостольское слово он понес; Всегда обетам верен был своим, Его любили, знали, шли за ним. Не для себя просил у Бога он — Был даром милосердья наделен, И доказал он на самом себе, Что бедным быть — не худшее в судьбе. Он не водил толпу к святым мощам, Но пищею духовной насыщал… Из уваженья к образу его Я не скажу о прочих ничего: Брильянту ведь нужды в оправе нет — И без нее он дарит яркий свет.