Нам самим лично удалось видеть на Карийских золотых промыслах ссыльнокаторжного Мокеева, сосланного за грабеж и отличавшего в себе несомненно поэтическую натуру, высказавшуюся и в жизни на воле, и в жизни на каторге и даже выразившуюся в порывах к стихотворству. Ему заказана была песня на отправление эскадры для приобретения Амура, и муза Мокеева, вдохновляемая шилкинскими картинами и руководимая аккомпанементом торбана, бубна, тарелок и треугольника, высказалась в большой песне, которая начинается так:
Как за Шилкой за рекой, В деревушке грязной, Собрался народ простой, И народ все разный.а кончается:
Вдруг раздался песен хор, Пушек залп раздался, И по Шилке, между гор, Флот сибирский мчался.Песне этой не удалось удержаться у казаков (придумавших про Амур иную песню, совсем противоположного смысла и настоящего склада), но нет сомнения в том, что Мокееву немудрено было соблазнить каторжных теми своими песнями, которыми приладился он к общему настроению арестантского духа, т. е. когда его муза снисходила до сырых казарм и тяжелых работ или хотя бы даже и до купоросных щей. Арестанты, как мы видели, невзыскательны и в ущерб настоящим народным песням привыкли к тем, которые нуждаются в торбане и трескотне тарелок; вкус давно извращен и поэтическое чутье совсем утрачено. Вот для примера песня, пользующаяся особенною любовью тюремных сидельцев не только в России, но и в Сибири, песня, распространенность которой равносильна самым известным и любимым старинным русским песням. Столичные песельники в публичных садах и на народных гуляниях, известные под странным именем «русских певцов», вместе с цыганами представляют тот источник, из которого истекает вся порча и безвкусие. Здесь же получил образование и автор прилагаемой песни, и здесь же выучились находить вдохновение новейшие творцы псевдонародных русских песен.
Такова песня в целом виде и с более замечательными вариантами: Ни в Москве, ни за Москвой, Меж Бутырской и Тверской, Там стоят четыре башни, Посредине Божий храм. (Или по-московскому и вернее: В средине большой дом.) Где крест на крест калидоры И народ сидит все воры, — (Или: сидит в тоске). Сидел ворон на березе; (Или: Рыскал воин на войне), Кричит ворон не к добру: (или: на войну) «Пропадать тебе, мальчишке, Здесь в проклятой стороне, Ты зачем, бедный мальчишка, В свою сторону бежал? [29] Никого ты не спросился, Кроме сердца своего [30]. Прежде жил ты, веселился, Как имел свой капитал. С товарищами поводился, Капитал свой промотал. Капиталу не сыстало — Во неволю жить попал, Во такую во неволю: В белый каменный острог. Во неволе сидеть трудно. (Или: Хороша наша неволя, да —) (Но) кто знает про нее: Посадили нас на неделю — Мы сидели круглый год. За тремя мы за стенами Не видали светлый день. Но не бось: Творец-Господь с нами, (Или: Бог-Творец один Он с нами), Часты звезды нам в ночи сияли; Мы и тут зарю видали, Мы и тут (или: Лих мы здесь) не пропадем! Часто звезды потухали, Заря бела занялася, Барабан зорю пробил, — Барабанушко пробивал, Клюшник двери отпирает Офицер [31]с требой идет, Всех на имя нас зовет [32]. «Одевайтесь, ребятенки, В свои серы чапаны! Вы берите сумочки, котомки, Вы сходите сверху вниз Говорите все одну речь». Что за шутова коляска Показалась в городу? Коней пару запрягают, Подают ее сейчас, — Подают эту коляску Ко парадному крыльцу: Сажают бедного мальчишку К эшафотному столбу. Палач Федька разбежался, Меня за руки берет; Становит меня, мальчишку, У траурного столба. Велят мне, бедному мальчишке, На восход солнца молиться, Со всем миром распроститься. Палач Федька разбежался — Рубашонку разорвал; На машину меня клали, Руки, ноги привязали Сыромятныим ремнем; Берет Федька кнутья в руки, Закричал: «Брат, берегись!» Он ударил в первый раз — Полились слезы из глаз. Он ударил другой раз — Закричал я: «Помилуй нас!»Вот какой песне в наше время удалось попасть во вкус потребителей настолько, что нам привелось заметить несколько сортов ее с обычною фабричного набойкою; основа гнилая и проклеенная, уток линючих цветов и красок, и в Москве, и в Сибири, и в Кавказе, и в Саратове. Песня стала и любимою и распространенною; редкой другой песне доставалась такая счастливая доля, несмотря на то, что за нею нет никаких достоинств, каковыми красятся старинные, настоящие народные песни. В этой пародии на русскую песню нет уже искреннего чувства и поэтических образов, хотя и замечается тонический размер и рифма. Между тем такого склада песням, с конца прошедшего столетия, судьба судила занять чужое, не принадлежащее им место, как бы в доказательство того, что народ уже успел забыть старые образы и приемы, самобытные и художественные, и потянулся к новым, искусственным и прозаическим. Во всяком случае, нельзя не видеть в этом явлении упадка поэтического чутья и художественного вкуса в силу причин, исключительно не зависевших от народа. С такими ли красками подходили к своим идеалам прежние народные певцы и так ли легко отходили от них прежние люди? Для образца представляем одну старинную песню (записанную в Саратовской губ.), получившую вдохновение и содержание свое в том же источнике, из которого вытекла и новая тюремная песня, — близкая свойственница новомодным лакейским, трактирным и фабричным песням:
вернуться29
В России поют: Своей родины бежал.
вернуться30
В России прибавка:
На кого же ты покинул Мать родную и отца?(Или:
Ты спокинул, ты оставил Ты старушку свою мать, Отца свово старика!) — «Уже некому мальчишку Меня было научить, А теперича мальчишку, Меня поздно научать! Уж и жил я, веселился, Но имел свой капитал; Как и этот капитал Весь я пропил, прогулял (Дальше: «во неволю жить» и проч.) Или: «Жил бы, жил бы, веселился, Капиталец свой имел; Капиталец миновался, Во неволю жить попал. вернуться31
Вм. офицера — писарь с требыем идет, нам указы выдает, собираться скоро в поход.
вернуться32
В России эта трагическая сцена размалевана иначе:
Свет небесный во сияньи: Барабаны зорю бьют, Барабан зорю пробьет, Вундер двери отворяет: Писарь с требою идет; Он по требованию кличет, Нам к суду идти велят. Взяли сумки, помолились И отправились себе… Нас в карету посадили И с конвоем повезли… Или: Взяли сумки — подхватили И в поход скоро пошли, Торбан, торбан покатился. Что за чудна за карета! Сдивовался весь народ, Что кругом конвой идет. У родных сердца забьются, Слезно плакали об нас, Слезно плакали об нас, Отправляли в Сибирь нас.Здесь и конец — как мы выше сказали — российскому изделию. Сибирские арестанты не задумались над описанием дальнейшей картины и изобразили ее в последнем придатке к песне. По словам сибирских арестантов, песня эта сочинена в конце 40-х годов нынешнего столетия, и основная канва ее приписывается, как сказано нами, разбойнику Гусеву.