А всё потому, что мы стремились к здоровью и счастью, как будто счастье — это состояние души. Но это не так. Счастье — это вектор. Это движение. Подобно моему собственному скольжению из одного конца бассейна в другой, счастье и радость определяются той скоростью, с которой ты уходишь от боли.

Само собой, наша семья могла бы достичь за счёт Брю состояния полного и неизменного блаженства; но в ту секунду, как мы придём к нему, как только перестанем двигаться, счастье станет столь же застойным и безнадёжным, что и постоянное мрачное отчаяние. «И жили они в вечном счастье...» Вечное счастье? Какое же это страшное проклятие!

Время движется не в такт с гребками моих рук, поэтому понятия не имею, как долго я плаваю. Больше получаса, но меньше, чем два часа. Наверно. Как бы там ни было, но теперь я обрела внутреннее равновесие, разобралась со своими эмоциями. Я поняла, что должен быть способ удерживать их в себе в присутствии Брю. Должен! Ведь дяде Хойту это удавалось. Я в жизни не видела более злобного человека, и он был способен оставаться таким, даже когда Брю был рядом с ним целыми днями.

Похоже, что моё душевное равновесие никак не отразилось на телесном. Я проплыла очень много, от усталости не держали ноги и немного кружилась голова. Выбираясь из воды, я слишком далеко отклонилась назад, и ноги соскользнули с мокрой стальной перекладины.

Я упала обратно в бассейн, но так и не почувствовала, как моё тело вошло в воду.

Потому что, падая, ударилась головой о бетонную кромку и потеряла сознание. И в эту секунду всё, что переполняло меня: счастье, скорбь, покой и гнев — умолкло и угасло во мраке.

БРЮСТЕР 

62) Поединок

(I)

Я не выбирал свой дар. Я ничего не могу поделать с тем, Кто я и почему краду у других их боль. Лучшее, что я могу — это перенаправить её На себя, прежде чем они сделают это сами. Это — моя тайная цель, Но исповедь перед Бронте Обжигает меня, словно кислотный дождь, И я задыхаюсь и тону В этом потопе, когда Она уходит. И в это мгновение Я остаюсь лицом к лицу с правдой, Горящей в её глазах — её даром мне. «Ты принёс нам новый свет, Но этот свет — ложный». Неужели тьма лучше, Чем ложь, идущая от сердца? Страшная пропасть Рассекает мою душу — Пропасть между тем, чего я хотел, И тем, что получилось. Гнев закипает во мне, Мой собственный гнев, не чужой, При виде неприкрытой страшной правды: Мой способ исцеления Приносит лишь горе. Я побежден. Меня нет. Бронте уходит, Хлопает дверь, привлекая Внимание Теннисона. Он спускается, заходит ко мне, И видит то, что только что видела она. Он видит мои израненные спину, грудь и руки. «Надень рубашку!» — И он бросает её мне. «Прости, — отвечаю, — я знаю, что выгляжу ужасно». «Да нет, — говорит он, — просто ты замёрзнешь». И я надеваю рубашку. «Спасибо». Я должен признать: С нашей первой встречи Теннисон сильно изменился К лучшему и в то же время к худшему. Он стал добрей и благородней, чем был, Но он пристрастился к болеутоляющему, И мы оба знаем: это лекарство — я. «Она теперь ненавидит меня», — говорю я. «Это пройдёт», — отвечает он. «Я пойду за ней...» «Нет!» — кричит он, И в его глазах Светится бездонное И безграничное отчаянье — Ясный признак наркотической зависимости. Он отводит взгляд, пряча свой стыд, Но мне стыднее, чем ему, Потому что он стал таким из-за меня. Я — не то, что ему нужно. Не то, что нужно всем им. «Ну что — Ты останешься?» Он спрашивает о большем, Чем сегодняшний вечер или завтрашний день, Или следующая неделя, следующий месяц. «А стоит ли?» Он снова отводит взгляд. «Да... — молвит он и добавляет: — Не знаю, я ли это сейчас говорю с тобой». Я киваю, понимание достигнуто. «Я пойду найду Бронте И исправлю всё». Или наоборот, Окончательно испорчу.

(II)

Наедине со своими мыслями Я рассекаю холодную ночь, Полную воспоминаний... Когда мне было пять лет, Я провёл неделю в больнице С тремя сломанными рёбрами и внутренними кровотечениями, Потому что нашу собаку переехала машина, Маме пришлось солгать, что это меня сбили, И пока я лежал в больнице, она рассказала мне сказку О величайшем в мире воине, Что мог в одиночку победить целую армию. И боги испугались его силы, И срастили его руку с алмазным мечом, И сделали так, что каждый нанесённый им удар Возвращался к нему самому. И так было до тех пор, пока он не понял, Что единственный способ победить — Это перестать бороться. Когда я вернулся из больницы, Мы отдали собаку в хорошую семью, И с тех пор у нас не было домашних любимцев. Куда могла бы отправиться Бронте, Чтобы побыть наедине с собой? Лишь в одно место... Мне восемь, у моей учительницы — пневмония, Но она так и не узнала об этом. Я горел в лихорадке и видел в бреду: Мои пальцы — сверкающие алмазные кинжалы, И каждому хочется забрать их себе. Как только лихорадка ушла, Мы с мамой серьёзно поговорили по душам. «Оберегай своё сердце, — сказала она, — Это — твой алмазный меч». Вот я у бассейна. Там что-то в воде, Неподвижное... Мне десять, и сегодня хоронили мою мать. Дядя Хойт стоял рядом со мной и Коди, Положив руку на моё плечо. Он твердил, что всё образуется, Что он всегда будет заботиться о нас, Он защитит нас, Защитит меня, И я любил его за это. Месяцем позже я едва не умер От почечной инфекции, что началась у дяди И быстро перешла ко мне. Вот так он и понял, на что я способен, Вот так его пьянство стало нашей бедой, Потому что чувство вины пожирало дядю, И он ненавидел за это меня. Там, в бассейне — Бронте, В холодной воде, лицом вниз. Мой крик не остановить.