Это не было понятно не только критикам типа Струве, но и нашим оппортунистам из рядов «экономистов», о чем мы будем иметь случай говорить ниже.

Понять это обстоятельство, означало бы понять и то, что, следовательно, борьба за конечную цель для тех, кто сумел себе выяснить ход развития общества, не только не утопична, но и единственно реалистическая политическая линия.

«Революционная социал-демократия на практике представляет собою самую решительную, всегда вперед стремящуюся часть пролетариата всех цивилизованных стран. Она относится к остальной части пролетариата почти так, как дальнозоркие относятся в нашем примере к близоруким (с той разницей, что между тем как дальнозоркие на близком расстоянии видят хуже близоруких, революционная социал-демократия даже и ближайшие интересы рабочих понимает обыкновенно лучше, чем люди, не признающие „конечной цели“)» [П: XI, 264].

Тут и не пахнет утопией. Тот факт, что социал-демократия ставит себе борьбу за конечную цель, уже совершенно ясно говорит за то, что материальные условия, необходимые для его осуществления, уже находятся в процессе своего созревания. Что они уже возникли и что с катастрофической быстротой приближалась эпоха реализации конечных целей пролетариата – вскоре стало ясно даже «близоруким» – наиболее отсталой части пролетариата и даже некоторым, правда, очень немногочисленным, – представителям передовой буржуазии, достаточно дальнозорким и не ослепленным, чтобы видеть.

Социал-демократия может исполнить роль «дальнозорких» только потому, что она видит исход развития существующим экономическим порядкам.

«Будучи выяснен, этот исход неизбежно становится нашей „конечной целью“ при первой же нашей попытке положительного участия в историческом движении» [П: XI, 267].

Конечная цель может стать утопией только при одном условии, если окончательный исход признан невозможным.

«Невозможность окончательного исхода лишает „конечную цель“ реальной основы. Но что же означает собою это признание невозможности окончательного исхода? Оно означает убеждение в том, что процесс развития капитализма будет продолжаться постоянно, т.е., другими словами, что капитализм будет существовать всегда, или, по крайней мере, так необозримо долго, что незачем и задумываться об его устранении» [П: XI, 267].

«Раз у человека возникло такое убеждение, ему и в самом деле не остается ничего другого, как положить „конечную цель“ на божницу благочестивых утопий и признать штопанье дыр единственной общественной деятельностью, имеющей под собой реальную почву. Но ведь это значит, что „конечная цель“ делается для социалиста утопией только тогда, когда он перестает быть социалистом» [П: XI, 268].

Тогда, разумеется, «конечная цель» не только утопия, но вредный «догматизм» и опасная «ересь» и что угодно «критикам» разного толка.

«Историческая миссия наших „критиков“ заключается в „пересмотре“ Маркса для устранения из его теории всего ее социально-революционного содержания. Маркс, имя которого с увлечением повторяется теперь пролетариями всех цивилизованных стран; Маркс, который призывал рабочий класс к насильственному низвержению нынешнего общественного порядка; Маркс, который, по прекрасному выражению Либкнехта, был революционером и по чувству и по логике, этот Маркс очень несимпатичен нашей образованной мелкой буржуазии, идеологами которой являются гг. „критики“. Ее отталкивают его крайние выводы; ее пугает его революционная страсть. Но „по нынешним временам“ трудно обойтись и совсем без Маркса: его критическое оружие необходимо в борьбе с охранителями всех реакционных цветов и с утопистами разных народнических оттенков. Поэтому надо очистить теорию Маркса от ее плевел; надо противопоставить Марксу – революционеру Маркса – реформатора, Маркса – „реалиста“. „Маркс против Маркса“! И вот закипает работа „критики“» [П: XI, 269].

Русские «критики» имели и свою специфическую задачу. Если западноевропейский критик Бернштейн нуждался в Марксе, благословляющем отказ от революционных методов борьбы, оправдывающим их возведение практических повседневных завоеваний в принцип, в своего рода «конечную цель», замены революционных методов – реформизмом, то для российских критиков, представлявших молодую буржуазию России, нужно было сверх того и нечто другое.

«Они „пересмотрели“ теорию Маркса с точки зрения „реализма“, и в результате их „пересмотра“ получилась такая доктрина, которая, давая „положительное объяснение“ капитализму, в то же время отказывается объяснить его „неизбежное падение“, анализировать его с его „преходящей стороны“. С этой стороны „пересмотренный“ нашими „критиками“ Маркс анализирует только старые, до-капиталистические способы производства и вырастающие на их основе политические формы. Таким образом, наш „неомарксизм“ является самым надежным оружием русской буржуазии в борьбе ее за духовное господство в нашей стране» [П: XI, 270 – 271].

Совершенно правильно отмеченная Плехановым специфическая потребность русской буржуазии и выдвинула это неестественное сочетание обездушенного «марксизма» с западноевропейскими буржуазными учениями в головах «легальных» критиков.

Как правильными оказались слова Плеханова, которыми он заканчивает свою критику Струве:

«г. Струве стоит за „социальную реформу“. Мы уже знаем, что эта пресловутая реформа не идет дальше штопанья буржуазной общественной „ткани“. В том виде, какой придается ей в теории г. П. Струве, она не только не угрожает господству буржуазии, но, напротив, обещает поддерживать его, содействуя упрочению „социального мира“. И если наша крупная буржуазия до сих пор и слышать не хочет об этой „реформе“, то это не мешает нашему „неомарксизму“ быть лучшим и самым передовым выражением общих специально-политических интересов буржуазного класса, как целого. Теоретики нашей мелкой буржуазии видят дальше и судят лучше, чем дельцы – вожаки крупной. Поэтому ясно, что именно теоретикам нашей мелкой буржуазии будет принадлежать руководящая роль в освободительном движении нашего „среднего класса“. Мы нисколько не удивимся, если тот или другой из наших критиков дойдет в этом смысле до степеней весьма „известных“ и станет, например, во главе наших либералов» [П: XI, 271].

Они, действительно, дошли до степеней «известных» во всех отношениях, они гораздо ранее, чем сама буржуазия, «европеизировали» свои взгляды и именно в качестве усвоившего науку, умудренного опытом Запада наша мелкобуржуазная интеллигенция стала во главе движения буржуазии.

На этом и закончим изложение борьбы Плеханова с легальным марксизмом, в защиту «конечных целей» пролетарского движения. Обещанная им четвертая статья, в которой он думал разобрать,

«как понимали основатели научного социализма те „скачки“, которые называются социальными революциями, и как они представляли себе будущую социальную революцию пролетариата» [П: XI, 272],

не появилась. Подробно об этом он говорит в своем предисловии ко II изданию «Коммунистического Манифеста», о котором мы уже выше говорили.

г.

Борьба Г.В. Плеханова с экономизмом и вопрос о конечных целях

1.

Выше мне пришлось неоднократно коснуться экономизма, а в третьей главе бегло рассказать историю возникновения т.н. экономической оппозиции против газеты «Освобождение Труда». По сути дела можно было бы, удовлетворившись этими, правда, отдельными, но для наших целей вполне достаточными данными, перейти к обсуждению занимающего нас вопроса. Но я полагаю не лишним предварительно сказать несколько слов по поводу тех упреков, которые адресуются группе «Освобождение Труда» некоторыми нашими историками.