Но для решения этой задачи ему нужно было не только доказывать выгоду подобной коалиции, но и показать, что все те, кого он прочит в правительство, не «заинтересованы в восстановлении старого режима». Он бесстрашно делал это. С совершенно серьезным видом он доказывал, что, невзирая на ряд ошибок, совершенных кадетами, не они, а те, кто «сеют анархию», являются контрреволюционерами.

«Контрреволюции нередко ищут в кармане П.Н. Милюкова. Там ее не найдут» [ПГР: 2, 37]

– уверенно писал он перед корниловскими днями. Корниловский бунт показал даже слепому контрреволюционные замыслы кадетской партии, но Плеханову и этого было мало, он выступил с защитительной статьей в пользу кадетов, – статьей, которая никакой чести ему, как политическому деятелю и его проницательности, не делает.

Заботы о победоносной войне до такой степени лишили его чувства и сознания конкретной действительности, что он в самый жестокий разгар классовой борьбы – во второй половине августа – говорил, обращаясь направо и налево:

«Если мы не придем к соглашению, то что будет? Будет ваша гибель (обращаясь направо). – Будет ваша гибель (обращаясь налево). Будет гибель всей страны» [ПГР: 2, 107].

Плеханов в роли мелодраматического глашатая сверхклассового мира и ангела-примирителя классов, – что могло быть более трагического и недостойного!

После корниловских дней Плеханов не питал более никаких иллюзий насчет дальнейшей судьбы всякой коалиции. Он с возрастающей настойчивостью твердил о приближающейся «победе Ленина».

«В настоящее время, – писал он 21 сентября, – Ленину остается сделать только несколько шагов, чтобы восторжествовать окончательно» [ПГР: 2, 177].

Через день он пишет в ответ «Дню»:

«День говорит, что победил дурак. Это неверно. Победил Ленин. А Ленин – вовсе не дурак. Он свое дело знает» [ПГР: 2, 178].

Еще через день он вновь возвращается к этой теме по поводу демократического совещания и пишет:

«Кто сказал А тот должен сказать Б. Раз произнесено А будет произнесено и Б. За это ручается объективная логика событий» [ПГР: 2, 185].

И так далее, вплоть до Октября.

Параллельно с тем в его статьях господствует сознание абсолютной беспомощности, которое охватило его. Если «победа Ленина» неминуема, то конец войне столь же неминуем. Он прекрасно сознавал это.

«Будь проклят, кто в настоящее время заговорит о мире»

– таков лейтмотив его последних статей: гневные, но бессильные проклятия потерявшего голову человека.

Все позиции Плеханова после 1914 года – это одна сплошная цепь жесточайших ошибок.

Раз приняв ошибочную позицию по отношению к войне, Плеханов последовательно пересмотрел до конца самого себя и все свое наследство. Это было совершенно неизбежно, поскольку Плеханов был всегда бесстрашно последовательным человеком.

Когда совершилась Октябрьская революция, Плеханов не был в числе тех, кто пошли организовывать поход против рабочего класса. Он не хотел сорок лет своей революционной деятельности опозорить на склоне лет пролитием крови того рабочего класса, которому он служил.

Но он далеко не был в числе тех, кто вместе с рабочим классом шли на баррикады за торжество рабочего дела. Он был в том лагере, где выступление рабочего класса считалось бунтом против «славной революции марта».

Тридцать лет до того, как Россия пережила свой великий переворот, никто иной, как сам Плеханов предсказал не только ее характер, но и последовательную смену форм ее проявления.

Кроме того, что она будет «рабочей революцией», она пройдет две фазы, которых не миновала ни одна буржуазная революция:

«В семнадцатом веке Англия пережила свои революционные бури. В этом веке в Англии совершились две революции: одна, которая привела, между прочим, к казни короля Карла I, а другая, закончившаяся „веселым пирком“ и восшествием на английский престол новой династии. Английская буржуазия совершенно различным образом относится к этим революциям: первая в ее глазах не заслуживает даже имени революции и называется просто „великим бунтом“, другая величается „славной революцией“ (Glorious Revolution). Тайну этого различного отношения к двум революциям разъяснял еще Огюстен Тьерри в своих статьях об английских революциях. В первой английской революции большую роль играл народ, во второй – он, можно сказать, почти совершенно не участвовал. Известно, что когда народ выступает на историческую арену и начинает, по мере сил и понимания, решать судьбы своей страны, – высшие классы (в данном случае буржуазия) чувствуют себя очень неловко. Народ всегда „груб“, а когда он проникается революционным духом, то он становится, кроме того, еще и непочтителен; ну, а высшие классы всегда стоят за тонкую деликатность и за почтительность, по крайней мере требуют ее от народа. Вот почему высшие классы и склонны всегда именовать „бунтами“ те революционные движения, которые ознаменовываются преобладающим участием в них народа» [П: IV, 56].

Французская история особенно богата «великими бунтами» и «славными революциями». Но во Франции дело происходило обыкновенно обратно тому, как это было в Англии XVII века. В Англии «великий бунт» предшествовал «славной революции». Во Франции дело начиналось обыкновенно со «славных революций», и только уже после них имели место «великие бунты». Так было в течение всего XIX столетия. В 1830 г. совершилась в Париже «славная революция», а в 1831 году в Лионе происходит довольно-таки «великий бунт» ткачей, напугавший всю буржуазию. В феврале 1848 года совершилась до такой степени «славная революция», что ее превозносил сам Ламартин почти столь же усердно, как превозносил самого себя.

Все шло не то, чтобы совсем уж хорошо, но хоть сносно до тех пор, пока в июне не начался новый «великий бунт», заставивший буржуазию кинуться в объятия военной диктатуры. Четвертого сентября 1870 года произошла самая «славная» из всех французских революций, а 18-го марта следующего года самый великий из всех французских бунтов.

Буржуа утверждают, что «великие бунты» всегда портили во Франции дело «славных революций». Но то утверждали почтенные буржуа.

И российская революция имела свою «славную революцию» и свой «великий бунт», причем не какой-нибудь буржуа, а сам Плеханов спустя около 30 лет объявил, что наш «великий бунт» не только испортил дело «славной революции», но прямо привел страну к гибели.

В этом совпадении величайшая трагедия революционера, из дальнозоркого вождя и теоретика превратившегося в близорукого политического обывателя.

Не теперь, а тридцать лет назад Плеханов был глубоко прав, когда писал:

«Совершаясь под его [современного научного социализма] знаменем, предстоящее революционное движение рабочих будет, собственно говоря, уже не „бунтом“, хотя бы и „великим“, а победоносной революцией, гораздо более славной, чем все „славные“ революции буржуазии» [П: IV, 67].

Кто скажет теперь, что Октябрьская революция – «бунт»?

25 октября Ленин прошел те «несколько шагов», которые его «отделяли от власти». После нескольких бессильных и нелепых попыток со стороны буржуазии организовать контрреволюцию пролетариат окончательно восторжествовал в обеих столицах, и волна рабоче-крестьянской революции покатилась по всей Руси.

Плеханов в это время почти совсем больной лежал в Царском Селе. В самом начале Октябрьской революции он в «Открытом письме к петроградским рабочим» прямо заявил, что «события эти» его «огорчают»; говоря это, он не обманывал себя иллюзиями: он прекрасно сознавал, как безнадежно дело противников революции, он видел тот огромный энтузиазм, который охватил пролетарские массы.