– не без большой и законной гордости говорит Плеханов. Как должна поступать теперь социал-демократия? На этот вопрос был дан ответ в № 9 «Дневника» и этот ответ я выше привел уже, – ограничусь лишь ссылкой на него. Ответ на этот вопрос, как и ответ на первый разобранный мною вопрос о том, есть ли партия и нужно ли подполье – ответ Плеханова был совершенно такой же, какой давали «большевики-ленинцы», и попутные вылазки его по адресу «сектантства твердокаменных» были лишь отрыжками старых дискуссий, либо результатом самой несомненной ошибки и путаницы.

9.

Я уже отметил, что дискуссия организационная вскоре перешла на принципиальную почву. Заканчивая основную статью в № 9 «Дневника», Плеханов писал:

«Мое нынешнее положение несколько напоминает положение французского крестьянина XVIII века, который, говорят, не раз кричал: „Vive le roi sans gabelle!“[57]. Так и я от всей души готов кричать: да здравствует меньшевизм без ликвидаторства, т.е. революционный меньшевизм! Но при всем том, я не забываю, – и не забываю именно потому, что я не заражен фракционным фанатизмом, так легко переходящим во фракционный кретинизм, – что меньшевизм не цель, а средство. Целью было и остается для меня теоретическое и практическое торжество в России марксизма. И если бы меньшевизм перестал, по моему мнению, способствовать этой великой цели, то я, конечно, сумел бы расстаться с ним. Торжество „ликвидаторства“ было бы именно тем поворотом, благодаря которому меньшевизм сделался бы из революционного течения оппортунистическим или даже вообще враждебным социал-демократии. И тогда я не защищал бы его, а боролся бы с ним, как говорится, до последнего издыхания» [П: XIX, 20].

Разумеется, несколько странно звучит сочетание слов «революционный меньшевизм», но не в них суть дела. Он, когда писал свой «Дневник» № 9, еще надеялся, что дело так далеко не зайдет, что ликвидаторство еще не стало господствующим течением среди меньшевиков.

«С ним еще можно бороться. С ним должно бороться. И с ним будут бороться все те меньшевики, которые не желают раскола в нашей партии и питают отвращение к оппортунизму. Эти товарищи поймут, – т.е., лучше сказать, они, конечно, уже понимают, – что, не желая раскола в партии и питая отвращение к оппортунизму, можно идти только по одному пути: по пути укрепления и расширения нашей нелегальной партийной организации и борьбы за идейное влияние в ней» [П: XIX, 20].

Не оппортунизм, не раскол, а борьба за влияние в партии – таков был его лозунг. Обращаясь к тем партийцам-меньшевикам, которые колебались вступать в открытую борьбу с ликвидаторством, он торопил их.

«Надо спешить, пока еще не поздно, пока „ликвидаторство“ не сделалось у нас господствующим течением; мы уже знаем, что это течение по прямой линии направляется в невылазное болото оппортунизма и враждебных социал-демократии мелкобуржуазных стремлений. Caveant consules!» [П: XIX, 20].

Торопить он имел все основания. Уже в ответ на фельетоны «Пролетария» Мартынов готовил свои статьи, подвергающие жестокой фальсификации историю социал-демократической мысли, а с разных сторон начались пересмотры старой социал-демократической идеи гегемонии пролетариата в буржуазной революции.

Мартынов изображал историю марксистской мысли в России так, что ни один знающий ее не мог ее узнать. Он старательнейшим образом очищал марксистские произведения группы «Освобождение Труда» от революционного содержания и особенно тщательно старался доказать, что все классические произведения членов группы «Освобождение Труда» и все их публичные выступления были чисты от идеи гегемонии пролетариата, которая является продуктом позднейшей эпохи.

Почему он это делал? Как я сказал, статья Мартынова была ответом Каменеву, который утверждал, что Потресов, как истый легалист, не заметил в произведениях Плеханова самой основной идеи – идеи гегемонии пролетариата; нам незачем повторять, что Каменев был глубоко прав: мы выше уже проследили развитие этой чрезвычайно плодотворной и одной из революционнейших идей Плеханова. Но почему же Мартынов пытался фальсифицировать историю? Для защиты Потресова.

«Настроение, выразившееся в статье г. Потресова, может быть охарактеризовано одним словом: легализм. Именно в силу этого настроения г. Потресов оказался таким плохим историографом нашей общественной мысли. Оно лишило его всякой способности понять роль революционного „фактора“ в истории этой мысли. Под его влиянием он сделался ретроспективным ликвидатором» [П: XIX, 50 – 51].

Его ретроспективное ликвидаторство не могло не иметь в основе настоящее ликвидаторство. Восстать против Потресова поэтому ни Мартынов, ни его соредактора от «Голоса» не могли, поскольку сами страдали этим грехом. Отсюда и необходимость защищать ретроспективно ликвидаторство Потресова.

«Во всяком положении есть своя логика. Логика вашего (Мартынова. – В.В.) положения есть логика легализма. Логика легализма ведет к отрицанию всех революционных идей. Идея гегемонии пролетариата принадлежит к их числу. Поэтому вы стали ретроспективно ликвидировать эту идею в изданиях группы „Освобождение Труда“, с которой Вам, по выражению Фамусова, хотелось бы „роднею счесться“» [П: XIX, 51].

Подобно бернштейнианцам и их российским последователям – экономистам, Мартынов должен был пересмотреть старое революционное наследие для оправдания своего ликвидаторства. Это понятно, но столь же понятно, что безнаказанно подобные пересмотры не проходят: Мартынов не мог «пересматривать» революционные воззрения Плеханова, не фальсифицируя его; он и приписал ему идею Тихомирова, против которой Плеханов сражался особенно яростно, что «рабочий очень важен для революции», и не только приписал ему чуждое утопическое утверждение, но и объявил это тем «принципиально новым», что внесено было, якобы, Плехановым в революционную мысль.

«Зачем, – спрашивает совершенно резонно Плеханов, – стараетесь Вы перевести нас на теоретическую позицию г. Тихомирова, т.е. заставить нас покинуть точку зрения пролетариата? Затем, чтобы под предлогом отстаивания „идейного наследства“ отбояриться от идеи гегемонии пролетариата? А почему Вы почувствовали потребность отбояриться от нее? Опять-таки потому, что Вы на всех парусах несетесь к населенному бернштейнианцами и прочими оппортунистами берегу легализма. Легалисту нечего делать с идеей гегемонии пролетариата: она только стесняла бы его во всех его практических выступлениях. Вот почему наши бернштейнианцы всегда были против нее. Они предпочитали ей идею гегемонии… „Союза Освобождения“» [П: XIX, 52].

Быть противником гегемонии пролетариата означает быть сторонником гегемонии либеральной буржуазии, – эту простую истину не усвоили меньшевики-ликвидаторы, ее же не могли и не смогут усвоить оппортунисты всех стран.

Из них одни сознают это положение и сознательно идут на ликвидаторство гегемонии пролетариата в пользу буржуазии, другие бессознательно, – но у всех результаты их деятельности одни и те же. Разве Плеханов не был прав, когда на упоминание насчет его «отцовства» ответил Мартынову, который был не менее других грешен в ликвидации гегемонии пролетариата:

«Отец русской социал-демократии не обязан признавать себя отцом всех русских социал-демократов и всех русских социал-демократических течений. Пример: никакой историк не убедил бы меня в том, что я был отцом наших „экономистов“. А так как Вы, т. Мартынов, бывший экономист; так как Вы лишь впоследствии стали склоняться к моему образу мыслей; так как Вы не дошли до него по той весьма достаточной причине, что заразились по пути ликвидаторством, то выходит, что мы с Вами в родстве не состоим. Поэтому Вы, вступая в полемику со мной, не имели никакого основания вспоминать о „наготе отца“. Вы лучше сделали бы, если бы не забывали, что можно уподобиться одному из сыновей Ноя (тому, от которого произошел Фаддей Булгарин) даже и тогда, когда имеешь дело с совершенно посторонним человеком» [П: XIX, 216 – 217].

57

Да здравствует король без соляного налога!