Чем выше поднималось рабочее движение, тем туманнее становились речи ликвидаторов, тем чаще они повторяли о том, что РСДРП должна быть партией рабочего класса. Это вызывало законные недоумения, еще более, чем их прямые ликвидаторские речи.

«В каком смысле РСДРП должна быть партией рабочего класса? В том ли, что ей надо охватить весь рабочий класс? Нет, от этого очень далека даже и немецкая социал-демократия, которую уж, конечно, никто не побоится признать классовой партией, и вообще это вряд ли возможно когда-нибудь и где-нибудь. Может быть, в нашу партию должны войти по крайней мере все экономические организации рабочего класса? Нет, это несбыточно у нас, да и нежелательно» [П: XIX, 310 – 311].

Во всяком случае, это ни в какой мере не гарантия от оппортунизма.

«Классовая партия пролетариата есть не что иное, как организация, охватывающая в целях политической борьбы все сознательные, – т.е. социал-демократические, – элементы этого класса. Может ли такая организация открыто существовать в современной России? Нет!» [П: XIX, 311]

Если это так, а это несомненно так, то совершенно ясно, что

«РСДРП в настоящее время не может не быть „подпольной“» [П: XIX, 311].

Еще в 1910 году эту истину партийцы должны были так страстно доказывать, а спустя менее года Плеханов констатирует:

«Теперь к „подполью“ опять начинают относиться совсем иначе. Господа, держащие нос по ветру, уверяют даже, что никто и никогда не отворачивался от „подполья“. И если „совещание деятелей легальных рабочих организаций“ собирается „возродить“ нашу партию, то отсюда видно, как далеко распространилось теперь понимание необходимости революционного „подполья“» [П: XIX, 311 – 312].

Так с течением времени русская действительность и рабочий класс восстановил в своих правах подполье, даже в сознании ликвидаторов. Но так как они все остались ликвидаторами, то и это сознание принимало у них форму антипартийную, ликвидаторскую.

Иным еще неискушенным меньшевикам казалась дикой идея легальности во что бы то ни стало при режиме Столыпина; они не могли связывать воедино призыв ликвидировать подпольную партию с признанием борьбы за низвержение самодержавия. Одному из таких провинциалов «Голос» прочитал длинное наставление насчет того, что никто не должен ругаться за то, что меньшевики не возьмут на себя благородную задачу свержения абсолютизма. Сомнительно, чтобы «Glorgien» – вопрошавший меньшевик – остался очень доволен наставлением; в Плеханове оно вызвало справедливое возмущение.

«Редакция приглашает русский рабочий класс свалить и Столыпина, и военное положение, и конституцию 3-го июня, и диктатуру поместного дворянства. Короче: она приглашает его сделать революцию. Но наступлению революции должны содействовать сознательные усилия социал-демократов. Эти усилия должны быть организованы. Как? В этом весь вопрос. Одни говорят, что организация социал-демократических усилий прежде всего предполагает существование социал-демократической партии, которая при нынешних наших политических условиях может быть только нелегальной, „подпольной“; другие прежде всего бегут из „подполья“, оправдывая свой побег необходимостью, – которой, надо заметить, никто не отрицает, – использовать легальные возможности, „обеспеченные“ нам конституцией 3-го июня» [П: XIX, 62 – 63].

Это скорее издевательство над подпольем, над партией, чем ее признание. Разговор о том, что рабочий класс устроит «не семь, а семьдесят семь бунтов» за признание «открытого существования рабочего движения» есть лишь пустая «революционная» фраза, которой особенно изощрялись ликвидаторы.

«Бороться за открытое существование рабочего движения вообще и социал-демократической рабочей партии – в частности, значит бороться за политическую свободу. К этой борьбе социал-демократы стали звать пролетариат с тех самых пор, как они появились на русской земле. Особенность Вашего нынешнего положения заключается вовсе не в том, что Вы признаете политическую борьбу. Она заключается в непонимании, – или в преступно-дипломатическом замалчивании, – того, что сознательные элементы пролетариата должны в целях политической борьбы сорганизоваться в социал-демократическую (еще раз: по необходимости „подпольную“) партию, бегство из которой есть измена делу политической борьбы в частности и пролетариата – вообще» [П: XIX, 63 – 64].

«Если наш пролетариат и сделает „семьдесят семь бунтов“, то это произойдет помимо участия „легальных“ Гамлетов, издевающихся над революционным подпольем. Когда пролетарские „бунты“ в самом деле обеспечат населению России политическую свободу; когда русским социал-демократам не будет уже надобности идти в подполье, столь ненавистное легалистам, тогда эти последние, вероятно, примкнут к социал-демократической партии, составив ее правое крыло» [П: XIX, 64].

В этом огромная опасность, это и хуже всего, скажем мы сегодня, этого и должен бояться всякий истинный революционер и защитник пролетарской точки зрения. В начале столетия Плеханов сам стоял на этой точке зрения, но после первой русской революции он вряд ли понял бы это. Он был вождем и руководителем II Интернационала, а это определяло границы его революционной «практики». Но и при всем том мы не можем не согласиться с его превосходными словами:

«Российский социал-демократ должен дойти до крайней степени падения для того, чтобы сделаться легалистом в такое время, когда на всех действиях правительства лежит печать беззакония, беспримерного даже в России, и когда „права“ российских „граждан“, более нежели когда бы то ни было прежде, зависят от безграничного и циничного полицейского произвола. А между тем в нашей среде кажется все более и более растет число „ликвидаторов“, презрительно отворачивающихся от опротивевшего им революционного „подполья“ во имя „легальной“ деятельности. Нет такого угла в России, где бы не копошились, – и иногда с немалым „успехом“, – эти социал-демократические октябристы. Проникли они, по-видимому, и на Кавказ, где господствовало между нашими товарищами совсем другое настроение и где наши товарищи высоко держали революционное знамя» [П: XIX, 287].

Социал-демократический октябризм – это хорошо характеризует ликвидаторство.

8.

Нелегальная партия и легальная деятельность, деятельность в легальных организациях – это, конечно, не из самых лучших комбинаций, вообще говоря, но самая лучшая система использования сил пролетариата при создавшихся тогда условиях. На самом деле желательной формой была бы полная возможность легального существования социал-демократии. Подполье, ведь, не является предметом страсти революционеров, а в некотором роде тем неизбежным злом, без которого при нынешних условиях сама революционная деятельность немыслима. Поэтому совершенно понятно, почему тот, кто против подполья, тот против революционной работы в России, тот скатывается к либерализму.

Но как же революционные социал-демократы решают вопрос о сочетании этих двух форм? Над этим вопросом стоит несколько остановиться.

Ликвидаторы утверждали, что их окрестили так только за то, что они стоят за участие в легальных организациях. Это была, разумеется, вопиющая неправда и мошенничество.

«Ликвидаторами у нас называли тех, которые стремились „ликвидировать“ Российскую Социал-Демократическую Рабочую Партию. Правда, между людьми, имевшими это похвальное намерение, были и такие, которые участвовали в легальном рабочем движении. Но это обстоятельство в данном случае ровно ничего не изменяет: ликвидаторами этих людей называли не за то, что они участвовали в легальном рабочем движении, а именно за то, – и только за то, – что они стремились ликвидировать РСДРП. Им присваивалось это название в той же самой мере, в какой присваивалось оно господам, не принимавшим в легальном рабочем движении ровно никакого участия, но стремившимся к ликвидации нашей партийной организации. Оно и понятно: участие в легальном рабочем движении есть в данном случае признак совершенно безразличный» [П: XIX, 300 – 301(курсив мой. – В.В.)].