Защита Плехановым фракции от этих обвинений вытекает из его переоценки самого факта представительства.

«Товарищи! На наших глазах совершилось событие огромной исторической важности. В лице социал-демократических депутатов российский пролетариат впервые открыто выступил на сцену парламентской борьбы. Мне трудно описать то радостное волнение, с которым я читал речь т. Церетели» [П: XV, 384].

Это радостное волнение и делало совершенно невозможной сколько-нибудь объективную оценку деятельности фракции. Он говорит, что наша фракция не обязана была изложить нашу программу, ибо

«наша программа была изложена нашими представителями уже в Первой Думе; излагать ее во второй – значило бы вдаваться в ненужное и потому скучное повторение. И такое повторение было тем менее уместно, что следовало прежде всего дать надлежащий отпор представителю старого порядка» [П: XV, 384].

Но это указывает на то, что Плеханов готов в угоду кажущимся практическим внутридумским «успехам» принести в жертву внедумскую агитацию и внедумскую мобилизацию сил. А что такое оппортунизм, как не предпочтение внутрипарламентских успехов внепарламентским задачам?

«Утверждают, далее, что, требуя парламентской анкеты, наша фракция должна была изложить и те тактические соображения, которые побуждают ее выставлять такое требование. Но и это пустяки. Для нас самих, конечно, важно знать, почему именно мы выставляем в Думе то или другое требование. Но нет решительно никакой надобности говорить депутатам других партий: мы требуем этого потому, что таков характер нашей тактики. Депутатам других партий нет до этого „потому что“ ровно никакого дела» [П: XV, 385].

Странный аргумент, который становится понятным, лишь принимая во внимание вышеотмеченное.

Нет дела депутатам других партий, но, ведь, не для них и говорит член думской социал-демократической фракции, а для внедумских пролетарских масс.

Отвечая большевистским ораторам, упрекавшим его за его лозунг «полновластная Дума», он говорит, что этим он дал формулу, под которой буржуазия не могла не видеть «псевдоним: Учредительное Собрание». Но его отвергла буржуазия.

«Почему отвергла либеральная буржуазия мою платформу? Потому что она увидела в ней „псевдоним Учредительного Собрания“, как выразился один из ее публицистов. А как относится либеральная буржуазия к Учредительному Собранию: с презрением или же со страхом? Кажется, что именно со страхом. Стало быть, и мою платформу, требовавшую Учредительного Собрания, хотя бы и под псевдонимом, буржуазия отвергла со страхом, а не с презрением. Если наша буржуазия боится Учредительного Собрания, то тем хуже для нее. Мы обязаны разъяснить народу, почему она его боится. И поскольку мы разъясним ему это, поскольку мы подвинем вперед развитие его сознания, – ровно постольку мы будем действовать в духе стокгольмской резолюции. Но, ведь, это значит, что я, предложивший лозунг: „полновластная Дума“, дал нашим практикам прекрасный повод для воздействия на народ в указанном резолюцией духе. Где же мой оппортунизм?» [П: XV, 388].

Любопытно, как Плеханов не мог понять, где его оппортунизм. Ясный революционный лозунг «Учредительное Собрание» он заменяет «псевдонимом», т.е. таким названием, которое расшифровать требовало гораздо больше политического навыка, чем это имелось у крестьянства и пролетариата, причем псевдоним выбирается такой, который может быть раскрыт каждой из сторон по-своему, и когда ему говорят, что это означает дать оружие в руки врагов для обмана народных масс, он делает удивленные глаза и спрашивает: «где же тут оппортунизм?».

Народу непонятна идея Учредительного Собрания, – говорит он.

«Но и ему, не знающему, чтó такое Учредительное Собрание, легко понять, чтó такое полновластная Дума, и когда он начнет борьбу за такую Думу, он будет созревать и для усвоения идеи Учредительного Собрания, потому что ведь и на самом деле такая Дума, которая имела бы полную власть, обладала бы властью Учредительного Собрания, была бы таковым» [П: XV, 388 – 389].

Легко понять! – особенно после того, как оную «полновластную» будет толковать каждая сторона по-своему. Да и какое тут Учредительное Собрание, ежели на этом лозунге рабочий класс вошел бы в идейную связь с кадетской буржуазией? Он сдал бы тогда все позиции свои буржуазии, руководство революции (гегемонию!) либеральной партии кадетов, а под руководством кадетов народ дошел бы не до Учредительного Собрания, а до сделки с царизмом.

Когда Роза Люксембург назвала Плеханова и др. почтенными окаменелостями, – она была права.

Если не вкладывать в эти слова обидного смысла, то они означали, что Плеханов продолжал мыслить старыми аналогиями в то время, как жизнь намного подвинулась вперед и выдвинула массу новых вопросов, совершенно непохожих на прежде существовавшие отношения и новые комбинации общественных сил.

Такая окаменелость особенно ясно сказалась в речи Плеханова по вопросу об отношении к буржуазным партиям.

«Нам говорят: вы делаете пролетариат орудием буржуазии. Это совсем неверно. Мы делаем буржуазию орудием пролетариата. Прошли те времена, когда пролетариат служил орудием буржуазии, миновали без возврата. Теперь пролетариат является Демиургом нашей революционной действительности. Теперь он – главная сила. И это дает ему особые права, это налагает на него особые обязанности. Гегель говорит в своей „Философии истории“, что народ, являющийся носителем великой исторической идеи, может рассматривать все другие народы, как орудие для осуществления его великой цели; он может топтать их ногами и может употреблять их, как средства. Мы стоим не на национальной, а на классовой точке зрения. Но и мы думаем, что пролетариат, этот носитель великой идеи нашего времени, может топтать ногами все отжившее и пользоваться всем существующим для своей великой цели. Он может и он должен поступать так, ибо он был, есть и будет главным двигателем революции в настоящее время» [П: XV, 394 – 395].

Он утверждает, что буржуазия (мы бы сказали: буржуазная демократия) должна стать орудием в руках пролетариата – как общая мысль, это совершенно правильно, но, ведь, не об этом спор, а о том, как это реализовать? Плеханов находит лучшим средством такого использования поддержку пролетариатом половинчатой буржуазии. Большевики же на этом основании обвиняли его в оппортунизме. Разве они не были правы? И разве Ленин не был прав, когда, отвечая ему, говорил:

«Плеханов говорил: все сколько-нибудь прогрессивные классы должны стать орудием в руках пролетариата. Я не сомневаюсь, что таково желание Плеханова. Но я утверждаю, что на деле из меньшевистской политики выходит совсем не это, а нечто обратное. На деле во всех случаях в течение минувшего года, во время так называемой поддержки кадетов меньшевиками, именно меньшевики были орудием кадетов. Так было и при поддержке требования думского министерства, и во время выборных блоков с конституционными демократами. Опыт показал, что орудием в этих случаях оказывался именно пролетариат, вопреки „желаниям“ Плеханова и других меньшевиков. Я уж и не говорю о „полновластной Думе“, и о голосовании за Головина» [Л: 15, 347].

Для того, чтобы из основной правильной (и давнишней) посылки Плеханова сделать революционный вывод, было необходимо отделаться от старых представлений о прогрессивной буржуазии.

«Необходимо со всей определенностью признать, что либеральная буржуазия стала на контрреволюционный путь, и вести борьбу против нее. Только тогда политика рабочей партии станет самостоятельной и не на словах только революционной политикой. Только тогда мы будем систематически воздействовать и на мелкую буржуазию и на крестьянство, которые колеблются между либерализмом и революционной борьбой» [Л: 15, 347 – 348].