Это лишний опыт для того, чтобы массы, охваченные конституционными иллюзиями, окончательно отрезвились. О чем же горевать?

«Горевать можно разве только о том, что, благодаря „роспуску“ Думы, должна растаять, „яко тает воск от лица огня“, всякая надежда на мирное решение переживаемого Россией кризиса. Но уже с самого начала этого кризиса всякому деятелю, не ослепленному политическим доктринерством, ясно было, что такая надежда принадлежит к числу совершенно неосновательных „мечтаний“» [П: XV, 159].

Особенно интересна его критика знаменитого выборгского воззвания. Отмечая, что этим воззванием депутаты перводумцы лишь подчеркнули, что нет в данный момент путей мирного развития, он продолжает:

«Я считаю неправильной ту точку зрения, на которую стали депутаты в своем воззвании. Рекомендуемый ими отказ от уплаты податей и от исполнения воинской повинности является актом самого несомненного революционного значения. Но если бы сознательная часть нашего народа ограничилась таким отказом, то этим сила его революционного сопротивления правительству была бы доведена до минимума, что, разумеется, вовсе не в интересах освободительного движения. Почему же депутаты не рекомендовали народу ничего другого? Потому ли, что все другое казалось им нецелесообразным? Или потому, что им хотелось сохранить за народным протестом характер законности?

Но это последнее вряд ли удастся. „Законное“ сопротивление властям очень скоро перейдет в „незаконное“. Что же касается целесообразности, то на войне наиболее целесообразно то, что наносит наибольший вред неприятелю, а способ, рекомендуемый народу выборгским манифестом, именно и не принесет неприятелю всего того вреда, который нужно и должно нанести ему в интересах свободы» [П: XV, 159 – 160].

Воззвание не разбирает одного основного вопроса:

«насколько соответствует интересам народа такое представительство, которое может быть распущено прежде, чем ему удастся выполнить народные требования. Достаточно было поставить этот вопрос, чтобы он сам ответил за себя отрицательно. А отрицательный ответ на этот вопрос прямо и привел бы депутатов к тому выводу, что интересы народа требуют созыва Учредительного Собрания, и что если этому созыву будет предшествовать созыв новой Думы, то на участие в этой Думе надо смотреть лишь как на один из этапов на пути к этой цели, как на один из видов революционной работы, подготовляющей политическую почву для названного Собрания. Все остальное содержание манифеста должно было расположиться вокруг этой главной мысли, и все оно должно было логически вытекать из нее» [П: XV, 160].

Тактика «врозь идти и вместе бить» общепринята в революционной среде, но и она имеет много условий для своего успешного осуществления, и самым главным условием является то, чтобы была полная сговоренность в рядах тех, кто хочет «вместе бить».

«Для того, чтобы „вместе бить“ неприятеля своею пропагандой, партии, враждебные нашему старому порядку, должны предварительно сговориться между собой насчет основной идеи этой пропаганды. А после разгона Думы такой идеей может служить только идея Учредительного Собрания, как политического средства удовлетворения экономических и всех прочих нужд народа» [П: XV, 161 – 162].

Это, разумеется, верно, но в том и была проблема, что по отношению к лозунгу Учредительное Собрание интересы наиболее сильных и значительных классов не одинаковы.

Таких классов он выделяет три: пролетариат, но

«так как классовые интересы пролетариата решительно ни в чем не расходятся с общенародными, то ему нет никакой надобности забывать ради общих интересов всего народа об интересах своего класса» [П: XV, 162].

Затем «трудовое крестьянство», к которому он относится более сдержанно, но и при всем том

«его классовый интерес может, при известных условиях, довольно сильно разойтись с общенародным. Но его классовый интерес не только не может пострадать вследствие созыва Учредительного Собрания, но, наоборот, только таким Собранием он и может быть удовлетворен и огражден сколько-нибудь серьезно» [П: XV, 162].

Поэтому и трудовое крестьянство, наверное, отнесется сочувственно к созыву Учредительного Собрания. Наконец, третий класс, представителем которого является кадетская партия. Есть много веских оснований сомневаться, что его интересы совпадут с общественными.

«А вот что касается тех общественных слоев, которые были представлены в Думе кадетской партией, то есть некоторое основание думать, что к мысли о созыве Учредительного Собрания они отнесутся с известным недоверием именно вследствие опасения за свои „классовые“ интересы. Их может смутить вопрос о „справедливом вознаграждении“ за долженствующие отойти к крестьянам частновладельческие земли. Они могут подумать, что в глазах Учредительного Собрания наиболее справедливым вознаграждением за такие земли явится вознаграждение, равное нулю. И надо признать, что подобное опасение не было бы лишено основания (интересно сравнить это с его жалостливыми словами в защиту „бедных помещиков“, которых оказалось нельзя пустить по миру в эпоху второй революции. – В.В.). И именно поэтому общественные слои, представляемые кадетской партией, должны теперь решить вопрос о том, какой интерес им дороже: свой классовый или же общенародный» [П: XV, 162].

Правильно, именно та общественная группа, которую представляла кадетская партия, всего менее была склонна поддержать Учредительное Собрание. Напрасно только Плеханов полагает этот вопрос еще не решенным.

«Отрицательное отношение кадетской партии к пропаганде в народе идеи созыва Учредительного Собрания наглядно показало бы всем, имеющим очи, что кадеты защищают общенародный интерес лишь до известного предела, лишь до тех пор, пока он не придет в столкновение с их классовым интересом, а в случае такого столкновения они принесут первый интерес в жертву второму» [П: XV, 162].

Это звучит наивно, особенно в наши дни. Кадеты уже решили вопрос об отношении к Учредительному Собранию отрицательно, и Плеханов знал это хорошо. Тогда рассуждения его лишь подтверждали большевистское решение проблемы: боевое соглашение пролетариата с партиями революционной демократии (левее кадетов) для завоевания Учредительного Собрания; дальнейшая цепь сама собой нанизывается: логика обязывает.

Завоевать Учредительное Собрание можно, лишь признав то главное и основное средство борьбы, которое было впервые выработано в октябрьские-декабрьские дни. А как можно было признать это, не признавая временного революционного правительства?

Но так далеко «Дневник» не идет, – наоборот, есть много таких частных и принципиальных промахов, которые делают эту брошюру образцом того, как человек с высоко-революционным темпераментом, даже под свежим влиянием роспуска Думы, не мог отвязаться от всех идейных привесков меньшевизма.

Мысли, высказанные им тут, о вооруженном восстании показывают это особенно наглядно.

4.

Но, ведь, революционный темперамент – дело не бог весть какое надежное. Когда прошла первая волна возмущения и выяснились перспективы новых выборов в новую Думу, в Плеханове заговорил меньшевик в наиболее крайнем своем проявлении, в своей наибольшей последовательности.

Это не было отнюдь похвально, но, тем не менее, было совершенно неизбежно, и иначе быть не могло.

Вопрос, который стоял перед социал-демократией между роспуском Первой и созывом Второй Думы, отнюдь не сводился к академическим теоретическим спорам, как в этом упражнялся в первом своем письме («Заметки публициста») Плеханов.

И критика решений кадетского съезда с точки зрения высокой теории (правда, не без изъяна), и длинные рассуждения насчет трудовиков с привлечением всех и вся для доказательства очевидных вещей вроде того, что трудовики – утописты и являются идеологами мелкой буржуазии, – все это, разумеется, никак не могло быть хорошим доказательством учета Плехановым всего многообразия конкретных явлений.