С моим манлихером в руках Я лег в густой ивняк. Горбатый месяц, весь в усах, Ощупывает мрак. И клочьями, кошмой висит Мрак на ветвях кривых. Там в черном лаке щука спит, И прыгать сиг отвык. А вкруг меня на сотни верст – Кочкарники и мхи. Лишь волк, бродя при свете звезд, Их знает, как стихи. Лишь осторожный красный лис Ведет им точный счет. Я жду, чтоб светом налились Колодцы черных вод. Давно течет в моей крови Соленый млечный путь. Устал я в легкие мои Вбирать ночную муть. С моим манлихером в руках Я затаясь лежу И сквозь окошко в ивняках На озеро гляжу. Качает первый ветерок Тростинку над водой. Комар, расправив хоботок, Хлопочет над рукой. И вдруг – я, впрочем, для того Всю ночь прозяб, простыл – С высот несется торжество Крылатых шумных сил. С жужжаньем к озеру стремглав – Лишь сыплется роса – На голубые щетки трав Слетают небеса. Средь расходящихся кругов – То плески, то хлопки. Клубами белых облаков Всплывают гусаки. И всё на свете позабыв, Слежу – слежу гостей – Размахи крыл, крутой извив Завитых в кольца шей. Я в сердце превратился весь, Пульсирую, дрожу. Пора дыханье перевесть, Приладиться к ружью! И выстрелы, как ураган, Взрывают праздник птиц. Кустарники по берегам С мольбою пали ниц. Я сбрасываю башмаки, Кидаюсь в глубину. Я зарываюсь в тростники, В озерную волну. Трепещущего гусака Я поднимаю ввысь. О, как сильна моя рука, В которой смерть и жизнь! 1935

ПРИОКСКАЯ НОЧЬ

Спокойная, курящимся теченьем, Река из глаз уходит за дубы. Горбатый лес еще дрожит свеченьем, И горные проплешины, как лбы, Еще светлеют – не отрозовели, Но тем черней конические ели. Июньский пар развешивает клочья По длинным узким листьям лозняка. Чуть смерклось, чуть слышнее поступь ночи, Скруглясь шарами, катят что есть мочи Кустарники над грядкою песка, – Туда, к лягушкам, в их зеленый гром, Раздребезжавшийся пустым ведром. Горбатый лес в содружестве деревьев Сплетает ветви и теснит стволы. Берез плакучих, никнущих по-девьи, Кора чересполосая средь мглы, Как будто бы на части разрубаясь, Чернеет и белеет меж дубами. Дубов тугих широкие корзины, Что сплетены из листьев и суков, Расставленные тесно средь ложбины, Полны лиловой мглою до краев. И с завитыми щупальцами корни Ползут, подобно осьминогам черным. Ель поднимает конус, как стрела, Сквозит резной каленый наконечник. Чуть ветерок, чуть поплотнее мгла, Всё – в кисее, всё – в испареньях млечных. Суки шуршат. И в глубине ствола Стучит жучок. И капает смола. И сок, как кровь, течет по древесине. И на макушках виснут нити сини. Лес гулко дышит, кашляет, не спит. Лес оживает в точках раскаленных Звериных глаз. Между кремнистых плит Ползет из лаза тропкою зеленой К хозяйственным урочищам излук Щетинистый дозорливый барсук. Круги бегут, а язычок лакает, Чуть возмутив закраину реки. Сопят ежи. И ласточкой мелькает Речная крыса – там, где тростники, Где голубеют тени, где квакуньи Клокочут, славя прелести июня. Горбатый лес, прохладная река, Земля, трава, объединив дыханье, Легко несут его под облака. Мир пахнет кухней. Ночь вовсю кухарит: В одной кастрюле варятся у ней Зверье и рыба, травы, жир ветвей. О, дикое, чудовищное блюдо, Посыпанное сверху солью звезд! Из-под лиловой мглы, как из-под спуда, С тяжелым скрипом выкатился воз. Колес не видно. Всё покрыто дымом, В нем прячется дергач неутомимый. Внизу река, как баня, вся в пару; Слышнее плеск купающейся рыбы. Закованный в пятнистую кору, Сом выплывает деревянной глыбой И, распустив белесые усы, Спешит на отмель глинистой косы. Рыбачьи весла движутся неслышно И курева светящийся глазок По берегам, навесистым и пышным, Плывет средь остеклившихся осок. Лишь спичка, вспыхнув, озаряет лбы… Река из глаз уходит за дубы. 1936