* На Полынь-город молния пала, Запалила с востока врата, И сбежались от стара до мала Горожане на голос Христа. Красный Певень играет и скачет, Призывает к небесным тропам, А Полынь-город стелется, плачет, Припадает к Христовым стопам: «Ты не жги наши белые вежи, Золоты купола не круши, — Не замрежить в червонные мрежи Опоенной полынью души. Опояшет ли звезды тугая Опояска из речки Горынь? Да и есть ли такая другая? Пожалей, Иисусе, остынь. Скинь прохлады студеные ризы На того своего Петуха, Что срывается, пламенно-сизый, Острым клювом кровавить верха. Мы и тут твои верные дети — Сколько храмов тебе возвели, — Не губи же палаты и клети Святорусской убогой земли!» И выходит Звонарь на звонницу, Простирает в просторы ладонь; Призывает Червонную Птицу Заклевать красноперый огонь. И опали крылатые цепи; Певень облаком сгинул рудым; Заревые ковыльные степи Перевил, словно ладаном, дым. Заблистали сквозь дым златоглавы, Выгнал звездное стадо пастух… — Возлюбившим страдания — слава; Возлюбившим любовь — Святодух.

1922

КАМЕННАЯ ЛЮБОВЬ

М. К.

* * *

Не кровь моя, а древняя смола, А черный мед, до боли вздувший жилы, — Ты лучшего напитка не пила, В тысячелетиях такого не любила. И кто сказал, что пройдены пути, И кто солгал, что сердце знает сроки? Сквозь мускулы врастают до кости Любовные тяжелые уроки. И нам ли знать начала и концы, Когда вино и желчь — одно и то же, Как свежесть губ и терпкие рубцы На выжженной любовным зноем коже.

СЕРДЦЕ АДАМА

Да, плоть Адама из рыжей глины, Земли и крови глубокий вздох, — Я лягу грудью на дно долины Молчать и слушать, как зреет мох. В тугом наплыве прижать ладони К прогретой солнцем живой земле И плавить сердце в крутом разгоне От плеч до горла и до колен. И взмоет радость сырого гнева, Загнется дыбом немая кость, — И рядом ляжет покорно Ева Вместить всей плотью любовь и злость. Когда же к новой весне в долину Сойдутся звери на дым жилья — Я покажу им со смехом сына, С таким же рыжим лицом, как я.

* * *

Что делать мне с моей тяжелой кровью, Чью плоть еще угрюмо раздавить? Душа моя, в страданьи и любви Ты с каждым днем всё жестче и суровей. Не сердца ход под выгнутым ребром — Протяжный крик и мускулов разрывы, — В сухой зрачок медлительно и криво Скользит луна багровым топором. В исходе ночь. Размеренней и глубже, Как беглый зверь, туманами дышу, — Ты на заре к степному шалашу Придешь назвать меня покорно мужем. Еще один нетронутый удел Перепашу для горестного сева, — И хлынет вспять, без радости и гнева, Слепая кровь, тяжелая от дел.

* * *

Борису Бродскому

Я вырезал его из дуба, В широкий нос продел кольцо, — И медленно, сырой и грубый, Он повернул ко мне лицо. Зеленой медью и железом, При дымном свете фитиля, Я приковал его над срезом Передней части корабля. Когда же по холодным тросам Скользнула влажная заря, — Я приказал моим матросам Поднять в молчаньи якоря. И за кормой, где след широкий Белел над шаткой глубиной, Все измерения и сроки Распались выгнутой волной. В немых столетьях неизменный, Безмолвно идол с высоты Глядел, как брызгами и пеной Века дробились о борты. Но в пору бурь, когда великий Сбор смерть трубила в черный рог, — Гремел цепями огнеликий, Преображенной бурей, бог.

* * *

Ты рада горькому куску Неповторимого обмана, Но эту жесткую тоску Я перекладывать не стану. Не эти плечи понесут Тяжелый груз звериной доли, — Но хрупкий девичий сосуд Уже мутнеет поневоле. И разве можно пережить Все эти отсветы и тени, Когда от правды и от лжи Мои сгибаются колени? Когда дорожная клюка Сама собой шаги торопит И неглубокая река, Как океан, следы затопит.