«Мне, как и всем необоснованно репрессированным, предстоит освобождение. Соответственно просьба не об этом, а исключительно об освобождении в надлежащей форме, то есть в форме полной реабилитации…»

До этого я написал еще одно обращение к Хрущеву. Тоже в необычной для таких случаев форме.

Гражданину Хрущеву

От заключенного по решению ОСО,

по обвинению в преступлениях,

предусмотренных Ст. 58–10, ч. 1 УК РСФСР,

на срок 10 лет ИТЛ.

Глубокоуважаемый Никита Сергеевич!

Обращаюсь к Вам с просьбой, написанной в стихотворной форме.

Я избрал эту форму потому, что в стихотворении можно кратко и убедительно сказать то, на что иначе нужно много места.

На папке следственной — «хранить вечно». Историки будущих поколений Прочтут и смеяться будут, конечно, Над пошлой нелепостью обвинений. Да что там грядущее поколенье! Вот она тут, бумажная кипа. Сам следователь вынес постановление: «Материалы ареста — сплошная «липа». Но, не сменив материала подмоченного, Ничего не добрав для судейских весов, Следствие фабрикацию уполномоченного Подшило, оформило и… в ОСО [23]. В ОСО штабеля недоказанных дел Валяли быстрее котлет: — Ага, агитация? — в ИТЛ. — На сколько? — На десять лет. Да, я агитатор. На фактах истории Оружием лекций, книг и статей Я агитировал в студенческой аудитории, Учил рабочих, учительство и детей. Как агитатор я очень был счастлив, В окопной землянке, при двух фитильках, Увидев бойцов наступающей части, Сидевших с книжкой моей в руках. Значит — страну от фашистских ударов Я защищал не одним автоматом, А бился в ста тысячах экземпляров Книжки моей, выпущенной Воениздатом. Специальность моя у историков редкая, Не писал я о прошлом издалека. В глубины веков уходил в разведку я Для советской науки добывать «языка». Палеография и сфрагистика, Добрый десяток других наук, Тысячи рукописей — до листика — Вот стоимость фактов из первых рук. И в ходе архивных кротовых разрытий, Вздымавших рукописей пласты непочатые, Родилось немало полезных открытий (После ареста — и то печатали). Дикость! — печатать брошюры и томы, Агитировать в массах статей тиражами И вдруг: «…Вы таким-то троим знакомым Недовольство политикой выражали…» Одни только бериевские кретины, По счастью взятые теперь за жабры, Могли малевать такие картины, Подобные стряпать абракадабры. А время плетется за годом год, Дни отлетают, как дым. Работа стоит, ребенок растет, Сам я молод был — стал пожилым. Пора на свободу. Но мне не по нраву Быть на воле, а в главном урезанным. Свобода, по-моему, — это право Быть в полную силу полезным. Для воли мой план нерушимый и четкий: Стремлюсь к ней не благ обывательских ради, Хочу одного: назад, за решетки Отдела рукописей в Ленинграде. И я бы, покуда хватило сил, В сегодняшний день из архивных трущоб, Истории жемчуг носил и носил. Ваша помощь нужна, гражданин Хрущев.

Мне не известно, какое именно из этих двух моих обращений к Хрущеву дало желаемый результат. Допускаю, что одно из них заинтересовало кого-то из его помощников и было доложено патрону. Тот велел разобраться. Скорее всего, так и было.

В начале января 1955 года я вдруг заболел ангиной. Заболел в первый раз за все годы пребывания в лагере. Я несколько дней провалялся на койке в своей комнате в помещении учебной базы. Мой помощник и сосед Генрих Миронович Эмдин приносил мне из столовой еду, а из амбулатории лекарства.

Я честно полоскал горло и мерил температуру. Не забывали меня навещать остававшиеся еще на лагпункте друзья. Правда, я несколько удивился, когда среди бела дня, в самое горячее для него рабочее время, ко мне в комнату, толчком распахнув дверь, влетел один из активных участников нашей клубной самодеятельности и мой добрый приятель — закарпатский украинец Василий Яцула. Он был известен как хороший фотограф и в последнее время, не покладая рук, трудился в спецотделе Управления лагеря, делая фотографии на документы освобождающихся заключенных.

— Даниил Натаныч, пляши! — закричал он с порога.

— Ты что, с ума сошел?! — напустился на него мой сосед. — Не видишь — человек болен. У него температура тридцать восемь!

— Все равно, он сейчас запляшет! А не сможет, мы с тобой за него спляшем!

— Ну говори, говори же, Вася! — попросил я, приподымаясь. Надо ли говорить, что я догадывался, в чем дело.

— Мама Саша меня прислала, — сказал Яцула. — Беги, говорит, на второй лагпункт. Обрадуй Даниила Натановича. В спецотдел пришло извещение из Генеральной прокуратуры о его освобождении. И не просто об освобождении, а о полной его реабилитации.

Я искренне поблагодарил доброго вестника и стал одеваться, чтобы идти на почту, дать телеграмму домой.

— Пишите телеграмму, я добегу до почты, отправлю, — сказал Яцула.

— Нет, нет. Я сам.

И я действительно, несмотря на протесты друга, оделся и пошел на поселковую почту. Правда, Василий заставил меня измерить температуру. Произошло медицинское чудо. Температура оказалась нормальной. И вообще мою болезнь словно рукой сняло. Больше я о ней и не вспоминал.

Потом я узнал, что постановление о моей реабилитации датировано 3 января. Документы об освобождении я получил на руки только пятнадцатого. Билет на проходящий через Ерцево поезд на Вологду, где предстояла пересадка на ленинградский поезд, удалось достать только на 18 число.

Невозможно — да и не интересно это было бы для читателя — описать свои переживания этих дней ожидания выхода на свободу, возвращения домой к жене и сыну, к любимой работе. Тем более, что описывать свои переживания я не мастер.

Невозможно также описать эпопею (не нахожу здесь другого слова) моих прощаний с друзьями на лагпункте и в Ерцеве. Расскажу только о самых последних минутах моего пребывания на ерцевской земле. Под влиянием нелепого предположения: «А вдруг мне не повезет, и поезд придет раньше, чем нужно по расписанию», — я на всякий случай пришел на вокзал за час до прихода поезда. На вокзале не было ни души. Даже касса была закрыта.

вернуться

23

Особое совещание при министре Госбезопасности Л. П. Берии.