Белоцерковский и его приближенные подробно выспрашивали у заключенных лагпункта о том, как тут «погуляли» «суки», обо всех случаях расправ и насилия. Допрашивали и самих «сук», выбивая из каждого признания в преступлениях против «воров в законе» в течение всей их тюремно-лагерной жизни.

На другой день в одном из бараков состоялся суд над «суками». Им предлагали покаяться и вновь принять воровской закон. Это снизило бы меру наказания. Четверо «сучьих» главарей гордо отказались каяться. Их приговорили к смерти через отрубание головы. Здесь же, в бараке, были поставлены четыре плахи — чурбаки для колки дров. Четырех приговоренных, со связанными за спиной руками, кинули на колени перед плахами. Головы легли на плахи, и вверх взлетели четыре остро наточенных топора. Стук ударов и падающих на доски пола голов был заглушен громкой музыкой. Крики ужаса, вырвавшиеся из толпы связанных «сук», ожидающих наказания, заглушить не удалось. Все они громко каялись, молили о пощаде, клялись загладить свою вину любым способом, каким только им прикажут. «Справедливый суд» смилостивился. Раскаявшимся была сохранена жизнь. Однако в назидание себе и всем другим «сукам» им было велено, чтобы каждый сам или с посторонней помощью — либо своих же товарищей, либо «порядочных людей», то есть кого-либо из присутствующих воров, — сломал себе правую руку. Делалось это либо умелым ударом палки, либо каким-то образом с помощью двух палок, между которыми зажимали и ломали руку. Дикий крик, плач, стоны изувеченных смешивались с веселым хохотом зрителей.

К великому моему счастью, сам я этого не видел. Зато рассказов о кровавых днях на Мостовице слышал множество. На нашем 2-м или, как его еще называли, Комендантском лагпункте перебывало много политических, бывших в те дни на Мостовице.

Их рассказы потрясали. Под их впечатлением я написал целую небольшую поэму — «Воровской суд». Не мне судить о ее поэтических достоинствах. Но то, что она является подлинным документом того времени — это несомненно.

Воровской суд (Полубыль) [19] Как-то в нашу зону Завели колонну. — Эй, вы кто? Откуда вас понавезли? — Мы из мест различных, Дальних и столичных Изо всей России, Матушки-земли. С лесопунктов вьюжных, До каналов южных, От морей восточных До северных морей Возят нас бесплатно Туда и обратно — Словом, мы блатные Из разных лагерей. Слышно, в вашей зоне Блатные в загоне? Слух идет, что «суки» Одолели вас? Что ж, давайте сразу Выведем заразу, Фарш из них нарубим, Пустим кровь на квас! Тишина в бараке, В плотном полумраке Три свечи на стенах Тенями трясут. Судит двадцать «ссученных», Связанных и скрученных, Наш блатной, суровый, Справедливый суд. Отвечайте, «суки»: Жизнь иль смерть и муки? Если жизнь — клянитесь Вновь принять закон. Для возврата чести По паре «сук» повесьте. Ну, а не хотите — Головы на кон! Четверо сказали: — Нет, мы завязали И навек порвали Воровскую нить. Мировой не ждите, Силы есть — судите. Ваша нынче сила. Можете казнить. Головы на плахе, Топоры в размахе. Три гармони разом Дружно разлились В громовую пляску, Чтоб не слышно хряску, Чтоб с веселым звуком Жизни порвались. Вот и совершилось. Разом отвалилось С легким стуком на пол Четыре головы — «Сук» отныне в мире Меньше на четыре. Справедливо судим, Хоть и без Москвы. Гул и шум в бараке, В плотном полумраке Свечи, догорая, Тенями трясут. Обсуждают воры Казнь и приговоры, Хвалят свой кровавый Справедливый суд. С лесопунктов вьюжных До каналов южных, От морей восточных До северных морей Весть единым духом Разнесется слухом Меж больших и малых Наших лагерей. 1952 г.

Русский характер

Прежде чем начать рассказ об одном совершенно невероятном случае, считаю полезным объяснить читателю, почему я выбрал для своего рассказа такое уже использованное большим писателем название.

Много, очень много самых разнообразных рассказов из уже написанных, а также из тех, которые еще будут написаны, можно было бы (и можно будет) с полным основанием озаглавить именно так — «Русский характер». И это понятно, ибо русский характер весьма многогранен по своей сути, а значит, и в своих проявлениях. Вместе с тем, рассказы, так названные, должны, на мой взгляд, изображать ту или иную неповторимую черту именно русского характера. В противном случае будет показан какой-то общелюдный, что ли, повсюду возможный характер. К сожалению, случилось так, что слова «русский характер» оказались в заглавии рассказа о поступке, ни с какой стороны не характерном, а скорее, просто странном для человека любой национальности. Речь идет о рассказе Алексея Николаевича Толстого. Что ж, «и на старуху бывает проруха». Таковы уж были обстоятельства жизни этого выдающегося писателя. Приходилось ему, и не однажды, выполнять социальный заказ. Иногда «спущенный сверху» в прямой форме («Иван Грозный», «Хлеб»), иногда «спущенный» самим временем, подступивший, так сказать, из собственного нутра, по причине вполне естественного желания соответствовать зову времени. И как, в самом деле, можно было писателю не откликнуться не только публицистическими выступлениями, но и в художественной форме на величайшую народную трагедию, сопряженную с величайшим народным подвигом, какой была Великая Отечественная война?! Но великая побудительная причина не принесла в данном случае адекватного результата. Рассказанная А. Н. Толстым история — от начала до конца была автором сочинена в худшем значении этого слова, искусственно выстроена, без соотнесения с подлинной жизнью.

вернуться

19

На лагпункт «Мостовица», где распоряжались «суки» — отступники от воровского закона, — начальство по ошибке запустило целый этап «воров в законе». Соединившись с местными «угнетенными» блатными, вновь прибывшие учинили расправу над «суками». Всего, что там творилось, не опишешь. Потому и «полубыль».