Дэйн поднял оружие и отправился к своему подразделению. Крецмер ждал его.

— Пошлите носилки за Додером, — попросил он связиста. — Я хочу, чтобы форму с него сняли — он не заслуживает ее. Оденьте его в гражданскую одежду. Теперь он заключенный, и я хочу, чтобы обращались с ним соответственно. Если попытается сбежать — пристрелите и сообщите, что это я приказал. Пусть врач его осмотрит. Мне кажется, что он здорово перевозбудился и нанес себе… поправимый вред.

Крецмер ухмыльнулся и кивнул. Он ушел, и Дэйн услышал, как он рявкает, отдавая приказы. Дэйн увидел, как к месту, где лежал капрал Лодер, отправился удвоенный наряд солдат и санитары с носилками. И, позабыв об этом, сосредоточился на отдельных деталях, привлекших его внимание в следующей операции. Да, Эштон снова оказался прав. Как всегда, в деталях можно было запутаться. Их было чересчур много…

— Чего ты так злишься?

— Мне сказали, что тебя в этот раз едва не убили. Причем один из твоих людей.

— Это опасное ремесло, Сара.

— Тогда зачем оно тебе?

— Ты уже спрашивала об этом.

— Но меня не устроил твой ответ.

— А мне кажется, что ты сама себя не устраиваешь.

— Ты не глуп. Сам прекрасно обо всем догадываешься.

— Сара, я наемник, «солдат удачи». Причем, очень хороший. Я поимел опыт. Свою небольшую организацию, которая только-только начинает разворачиваться. И я не ссорюсь со своей жизнью.

— Не могу поверить в то, что ты воюешь только из-за денег.

— Я воюю не только из-за денег.

— Слава? Жажда приключений? Возможность носить оружие и играть в солдатиков?

— Не стоит перенапрягать умственные способности, Сара.

— Нет, ты скажи еще раз. Я хочу устраивать сама себя.

— Я профессиональный солдат — это древнее и почетное призвание. Я помогаю слабым народам защищать самих себя и беру за это плату, потому что деньги необходимы для жизни и выживания в этом мире. И я имею право выбора, Сара. Я могу воевать, а могу и отказаться от войны. Ваша американская армия этого не может. А кстати: как долго сможет воевать американская армия, если ее не будут оплачивать?

— Ты когда-то хотел писать стихи. До меня просто не доходят подобные противоречия. Поэт, человек, получивший степень по литературе… и наемник.

— Просто ты не очень сильно пытаешься понять. Ты зацикливаешься на семантике, на слове. Давай попробую еще раз: один из самых мудрых встречавшихся мне людей, сказал как-то, что человек, который откровенен сам с собой, всегда в конце концов делает то, что умеет делать лучше всего — неважно, что именно.

— Ну… может быть. Но прежде, чем я решу, я хочу узнать тебя получше.

— Вряд ли ты сможешь использовать все это в газетной статье.

— Узнавая тебя ближе, я таким образом лучше вникаю в сущность своего дела.

— Тогда тебе придется начать с самого истока, с Теннесси.

— Может быть, когда-нибудь я доберусь и дотуда. Господи, мне кажется, что я будто бы на тебя вешаюсь.

— Мы несколько уклонились от главной темы, тебе не кажется?

— Неужели это тебя так взволновало?

— Пока не знаю.

— Да, похоже, я это заслужила.

— Сара, ты красивая и интеллигентная женщина. Думаю, что мы могли бы быть близки, но не хочу, чтобы между нами вставали неясности с самого начала. Ведь я все равно уеду в Гонконг, и будут задания подобные этому…

— Я и не прошу тебя меняться. Я не собираюсь ничем тебя связывать.

— Ну, может быть хоть чуть-чуть свяжешь? Как приятно видеть тебя улыбающейся.

— Итак, если поедешь в Теннесси, то сделаешь остановку на Гавайях, так?

— Да.

— Так почему бы тебе не навестить меня и отца? Правда, мы живем не в Гонолулу. А на одном из островков рядом. Мы называем его Большим Островом. На Гонолулу совершенно непохоже. Приезжай, проведи со мной несколько дней.

— Сара, мне бы очень этого хотелось. А твой отец не будет против?

— Поначалу он, конечно, будет к тебе принюхиваться — он вообще-то дядька подозрительный. Но против — разумеется, не будет. В этом я за него могу поручиться.

— Но как ты можешь быть уверенной, что окажешься на острове, когда я буду проезжать мимо? Ведь ты журналист, и у тебя определенные договорные обязательства. Тебя вполне могут на это время куда-нибудь отослать.

— Нет. Я буду на Гавайях. Поторопись.

Часть третья

Сара лежала на песке Анаехуумалу и размышляла о так непохожих друг на друга отце и Дэйне.

После ночи любви, она лениво рассматривала вершину Мауна Кеа, покрывшуюся в этой минуте облаками. Ей было неспокойно, хотя Дэйн был рядом — почти рядом — его голова виднелась далеко в океане.

Это был третий день его пребывания на Гавайях, и отец, «принюхивавшийся» к нему поначалу, был совершенно очарован новым знакомым своей дочери. Сейчас он сидел в Кона Сандерленд — родовом поместье Сандерлендов, в котором умерла ее мать. Как давно это было. Отец, вроде бы, не постарел, но у губ его залегли горькие морщины, и глаза словно изливали в мир потоки странной горькой обиды на эту жизнь.

Сара приподнялась на локте и увидела, что Дэйн вышел на покрытую водой отмель и высматривает в воде рыбу. Потом он сделал какое-то совершенно неуловимое движение, и в руке его оказалась крошечная рыбка, которую он тут же отпустил обратно. Сара рассмеялась.

Дэйн вылез из воды и подбежав — как волк, подумала Сара, — к ней, лег на песок.

Она легко поцеловала его, и он поцеловал ее в лоб.

— Недурно, — процедила женщина. — Милый дружеский поцелуй.

— Вон там едет в фургончике твой отец, похоже, торопится, и я не хочу, чтобы он нас засек.

— Ты не на войне, не забывай. И, ты думаешь, он не знает, чем мы занимались две прошлые ночи?

— Боже, женщина, ну неужели у тебя стыда вообще нет?

Фургон с размаху въехал на песок пляжа и по тому, как нервно Сандерленд вывернул руль, Сара поняла, что что-то случилось, и, вскочив, побежала к нему. Дэйн, натягивая рубашку шел следом.

— В чем дело? Что случилось? — спросила Сара, подбегая к вылезшему из машины отцу.

— Звонил твой главный редактор, как его там, Харрисон.

— Ну, подумаешь, большое дело, — с облегчением выдохнула Сара. — Чего ему?

— Хочет, чтобы ты вылетела на задание. Причем немедленно. Хочет, чтобы ты перезвонила ему, как только доберешься до дома. Мне кажется, вам обоим лучше поехать со мной.

— Да что такое? — несколько раздраженно переспросила Сара. — Неужели подождать нельзя?

— Нельзя, — сказал Сандерленд медленно. — Он хочет, чтобы ты вылетела во Вьетнам. Сегодня в местечке Да Нанг высадилась, чертова уйма морских пехотинцев. Страна вступила — снова — в войну. И твой редактор хочет, чтобы ты освещала эти события.

— Вот черт, выругался Дэйн. — Эту войну им не выиграть.

— Сара, я не хочу, чтобы ты ехала, — сказал Сандерленд.

— Придется, — ответила она. — Это моя работа. А почему нам ее не выиграть? — повернулась она к Дэйну.

— У американцев напрочь отсутствует терпение. И к тому же они не знают Азии.

— Ты говоришь, будто сам не американец.

— Я знаю, кто я и где мне. следует в ближайшее время появиться.

— То есть заработать слегка на этой войнушке, так что ли? — брякнул резко Сандерленд. За последний час он здорово постарел, подумал Дэйн.

— Мистер Сандерленд, я думаю, что сейчас самое время возвращаться домой, в Азию. Я отнюдь не смотрю на эту войну как на прибыльное предприятие. И даже не уверен, что захочу встревать и повергать риску жизнь своих людей.

— Но, — протянул Сандерленд, — кажется, один из ваших людей считает, что встрять вам все же необходимо. Сразу Же вслед за первым прозвучал и второй телефонный звонок. Звонили по «Вестерн Юнион», кто-то по фамилии, кажется, Ланг.

— Ланже, — поправил Дэйн. — Что же он сказал?

— Он сказал — я тут записал для ясности — что прибывает большой корабль. Твое присутствие необходимо. Встретимся там, где в последний раз расстались. Оставь клюшки для гольфа дома. Это вам о чем-нибудь говорит?