IV Длится трудная осада. Много было поединков; Много рыцарей кастильских, К утешенью дам Заморы, Было сброшено с седла. Не возьмут они Заморы. Тут являются к Дон-Санху Графы, знатные вельможи. «Государь, отдай нам Сида (Говорят они); без Сида Не бывать ни в чем удачи». И король послал за Сидом; Но с домашними своими Наперед о том, что делать, Посоветовался Сид. Возвратитьсябыл совет их, Если сам король Дон-Санхо Признает себя виновным. Сид покорствует призванью; Сам король к нему навстречу Выезжает; с Бабиеки Сходит Сид, его увидя, И его целует руку. С той поры на поединки Вызывать гораздо реже Стали рыцари Заморы Смелых рыцарей кастильских: Каждый был готов сразиться Хоть с пятью один, хоть с чертом, Лишь бы только не с Родригом. Вдруг из города Заморы Вышел витязь неизвестный. К пышной ставке королевской Подошедши, так сказал он: «За совет мой: покориться, Чуть меня не умертвили. Государь, я знаю верный Способ сдать тебе Замору». Но с высокия ограды В то же время старый рыцарь Прокричал: «Король Дон-Санхо, Знай, и вы, кастильцы, знайте, Что из города Заморы Вышел к вам предатель хитрый: Если сбудется злодейство, Нас ни в чем не обвиняйте». Но с предателем Дон-Санхо Уж пошел к стенам Заморы. Там, пред входом потаенным Неприступныя ограды, Видя, что король Дон-Санхо С ним один и безоружен, Острый свой кинжал предатель Весь вонзил в него и скрылся. И король смертельно ранен. Вкруг него толпятся слуги; И никто из них не молвил Слова правды, лишь единый Добрый, старый, верный рыцарь Так сказал ему: «Помысли О душе своей и боге; Остальное все забудь». И уже король Дон-Санхо Предал в руки бога душу. Много рыцарей кастильских Вкруг него стоят и плачут; Боле всех скорбит и плачет Благородный Дон-Родриго. «О король мой, о Дон-Санхо! (Восклицает он), да будет Проклят день тот ненавистный, День, в который ты замыслил Приступить к стенам Заморы. Не боялся тот ни бога, Ни людей, кто беззаконно Дал тебе совет нарушить Честный рыцарства закон».

Наль и Дамаянти *

Индейская повесть [1] В те дни, когда мы верим нашим снам И видим в их несбыточности быль, Я видел сон: казалось, будто я Цветущею долиной Кашемира Иду один; со всех сторон вздымались Громады гор, и в глубине долины, Как в изумрудном, до краев лазурью Наполненном сосуде, — небеса Вечерние спокойно отражая, — Сияло озеро; по склону гор От запада сходила на долину Дорога, шла к востоку и вдали Терялася, сливаясь с горизонтом. Был вечер тих; все вкруг меня молчало; Лишь изредка над головой моей, Сияя, голубь пролетал, и пели Его волнующие воздух крылья. Вдруг вдалеке послышались мне клики; И вижу я: от запада идет Блестящий ход; змеею бесконечной В долину вьется он; и вдруг я слышу: Играют марш торжественный; и сладкой Моя душа наполнилася грустью. Пока задумчиво я слушал, мимо Прошел весь ход, и я лишь мог приметить Там, в высоте, над радостно шумящим Народом, паланкин; как привиденье, Он мне блеснул в глаза; и в паланкине Увидел я царевну молодую, Невесту севера * ; и на меня Она глаза склонила мимоходом; И скрылось все… когда же я очнулся, Уж царствовала ночь и над долиной Горели звезды; но в моей душе Был светлый день; я чувствовал, что в ней Свершилося как будто откровенье Всего прекрасного, в одно живое Лицо слиянного. — И вдруг мой сон Переменился: я себя увидел В царевом доме, и лицом к лицу Предстало мне души моей виденье; И мнилось мне, что годы пролетели Мгновеньем надо мной, оставив мне Воспоминание каких-то светлых Времен, чего-то чудного, какой-то Волшебной жизни. — И мой сон Опять переменился: я увидел Себя на берегу реки широкой; Садилось солнце; тихо по водам Суда, сияя, плыли, и за ними Серебряный тянулся след; вблизи В кустах светился домик; на пороге Его дверей хозяйка молодая С младенцем спящим на руках стояла… И то была моя жена с моею Малюткой дочерью… и я проснулся; И милый сон мой стал блаженной былью. И ныне тихо, без волненья льется Поток моей уединенной жизни. Смотря в лицо подруги, данной богом На освященье сердца моего, Смотря, как спит сном ангела на лоне У матери младенец мой прекрасный, Я чувствую глубоко тот покой, Которого так жадно здесь мы ищем, Не находя нигде; и слышу голос, Земные все смиряющий тревоги: Да не смущается твоя душа, Он говорит мне, веруй в бога, веруй В меня.Мне было суждено своею Рукой на двух родных, земной судьбиной * Разрозненных могилах * те слова Спасителя святые написать; И вот теперь, на вечере моем, Рука жены и дочери рука Еще на легкой жизненной странице Их пишут для меня, дабы потом На гробовой гостеприимный камень Перенести в успокоенье скорби, В воспоминание земного счастья, В вознаграждение любви земныя И жизни вечныя на упованье. И в тихий мой приют, от всех забот Житейского живой оградой сада Отгороженный, друг минувших лет, Поэзия ко мне порой приходит Рассказами досуг мой веселить. И жив в моей душе тот светлый образ, Который так ее очаровал Во время о́но… Часто на краю Небес, когда уж солнце село, видим Мы облака; из-за пурпурных ярко Выглядывают золотые, светлым Вершинам гор подобные; и видит Воображенье там как будто область Иного мира. Так теперь созданьем Мечты, какой-то областью воздушной Лежит вдали минувшее мое; И мнится мне, что благодатный образ, Мной встреченный на жизненном пути, По-прежнему оттуда мне сияет. Но он уж не один,их два * ; и прежний В короне, а другой в венке живом Из белых роз, и с прежним сходен он, Как расцветающий с расцветшим цветом; И на меня он светлый взор склоняет С такою же приветною улыбкой, Как тот, когда его во сне я встретил. И имя им одно. И ныне я Тем милым именем последний цвет, Поэзией мне данный, знаменую В воспоминание всего, что было Сокровищем тех светлых жизни лет И что теперь так сладостно чарует Покой моей обвечеревшей жизни. вернутьсявернуться

1

Наль и Дамаянти есть эпизод огромной Индейской поэмы Магабараты. Этот отрывок, сам по себе составляющий полное целое, два раза переведен на немецкий язык; один перевод, Боппов, ближе к оригиналу; другой, Рюккертов, имеет более поэтического достоинства. Я держался последнего. Не зная подлинника, я не мог иметь намерения познакомить с ним русских читателей; я просто хотел рассказать им по-русски ту повесть, которая пленила меня в рассказе Рюккерта, хотел сам насладиться трудом поэтическим, стараясь найти в языке моем выражения для той девственной, первообразной красоты, которою полна Индейская повесть о Нале и Дамаянти.

Вот что говорит А. В. Шлегель об этом отрывке: «По моему мнению, эта поэма не уступает никакой из древних и новых в красоте поэтической, в увлекательности страстей, в возвышенной нежности чувств и мыслей. Прелесть ее доступна всякому читателю, молодому и старику, знатоку искусства и необразованному, руководствующемуся одним естественным чувством. Повесть о Нале и Дамаянти есть самая любимая из народных повестей в Индии, где верность и героическое самоотвержение Дамаянти так же известны всем и каждому, как у нас постоянство Пенелопы».

вернутьсявернутьсявернутьсявернуться