Небезынтересно отметить, что камоэнсовские «Луизиады» — около 9000 стихов — вышли из печати в 1572 году, именно в тот год, когда во Франции, в Варфоломеевскую ночь [47], католики резали, топили и жгли протестантов-гугенотов [48]. Название этой ночи стало нарицательным на многих языках, а изображение ее сохранилось в первоклассных « Трагических поэмах» французского поэта-гугенота Агриппы д’Обинье, современника этих событий. Девять тысяч александрийских стихов д’Обинье являются своего рода хроникой религиозных войн во Франции и образцом противоинквизиционной поэзии для всех стран. Как известно, во Франции инквизиция официально не существовала в эту эпоху Возрождения, как ни стремились установить ее крайние элементы, объединившись в Лигу с кардиналом де Гизом во главе. [49]Однако еретиков, — не марранов и морисков, как в Испании, а гугенотов, — истребляли во Франции, в Англии и в других странах. В эту эпоху любовной лирике — мадригалу, элегии, идиллии — сладкозвучного Ронсара [50]и других представителей знаменитой «Плеяды» противопоставляется жестокий эпос Агриппы д’Обинье. Темы упоения жизнью неустанно борются в поэзии с темами насильственной смерти, от которой погибают не только отдельные личности, но и целые толпы людей, объединенных принадлежностью к одной религии или к одному племени.

В пятой книге своих «Трагических поэм», озаглавленной «Цепи», Агриппа д’Обинье открывает целую панораму событий, связанных с Варфоломеевской ночью.

Охотник, птицелов, рыбак манил обманом [51] Зовущей самкою, удилищем, капканом В траву, силок и сеть, на острие и клей Доверчивую дичь и рыбу и зверей. И вот приходит день, день мрачный наступает, И судьбы на него, нахмуря бровь, взирают. Отмечен трауром, безумия предел. Который в ночь войти, вернуться вспять хотел, День среди наших дней, с печатью приговора, Отмечен красным он, краснеет от позора. Заря хотела б встать, заря, чей смуглый цвет Когда-то открывал блаженный райский свет; Когда сквозь золото малиновые розы Вдруг вспыхнут, знали мы: вот ветер или грозы, Заря, которой смерть дает мощь и убор: Жаровни адовы и пышущий костер. Принцессы прочь спешат от ложа, из алькова. Им страшно, но не жаль виденья гробового: Зарубленных людей, которых день в крови Послал за жизнию в гнездо сей лжелюбви, Твой, Либитина [52], цвет, это твои владенья. Зубцы капканов ржой разъела кровь оленья То ложе— западня, не ложе— гроб и кровь, Так Смерти факел свой передает Любовь. .   .   .   .   .   .   .   .   .   .   .   .   .   .   . А Сена [53]гнусная бьет, бьет в свои ограды И века нашего несет глухие яды. В ней не вода, а кровь, свернулась в ней волна И под ударами лежит обагрена Телами; первые топить здесь начинают. Но их самих туда ж последними швыряют. Свидетели убийств, гранит и волн раскат Обсудят меж собой, кто прав, кто виноват. Мост, что когда-то был торговых дел оплотом. Теперь гражданских бурь стал скорбным эшафотом. Четыре палача! их лица— срамота, На них часть мерзости и ужаса мостá. Твоя добыча, мост [54], четыре сотни трупов. Лувр! [55]Сена хочет срыть гранит твоих уступов. А роковая ночь взалкала восемьсот, В толпу преступников невинного ведет. .   .   .   .   .   .   .   .   .   .   .   .   .   .   .   . Пока по городу шла мерзкая работа, Лувр загремел, предстал котлом переворота. Теперь он эшафот. С карнизов и террас. Из окон на воду глядели в этот час. Но разве здесь вода? И дамы, встав с постели, Чтоб щеголей пленять, в волненьи сладком сели. Глядят на раненых, на красоту и грязь, Над этой мукою бессовестно глумясь. Дымится небосвод и кровью, и сердцами, Но лишь прически жертв— жаль зрительнице-даме... Нерон [56], забавами увеселяя Рим [57], Театров и арен мельканием пустым. Игрою в Бар-ле-Дюк [58]и цирком за Байонной, Блуа и Тюильри [59], балетом, скачкой конной И каруселями, зверинцами, борьбой, Потехой воинской, барьерами, пальбой, Нерон велел свой Рим пожаром в пепл развеять; Был хищному восторг заслышать и затеять Толп обезумевших многоголосый вой, Глумиться над людьми и мукой роковой. .   .   .   .   .   .   .   .   .   .   .   .   .   .   .   . Карл [60]в ужас приводил своим пылавшим взором Двух принцев-пленников [61], подавленных позором; Надежды их лишал, и был им ясен рок: Лоб угрожающий— раскаянья далек. Но, гордый, побледнел и на глазах у пленных Забыл презрение своих гримас надменных, Когда дней через семь вскочил в полночный час, Домашних разбудив: сквозь сон его потряс Мрак, воем голося, таким стенящим лаем. Что государь решил: срок бойни нескончаем, И после всей резни, законных трех ночей. Бунт подняли теперь те банды сволочей! Повсюду разослалон тщетные охраны, Но отклик шлют ему на окрик лишь туманы. Ночей двенадцать он дрожит, и дрожь берет Сердца свидетелей, приспешников, и вот День безрассудному предстал, внезапно страшен: Чернеют вороньем вершины луврских башен. Екатерине— смех: притворщица черства [62]; Елизавете— скорбь [63]: лежит полумертва. Исовесть подлая владыку до кончины [64] Грызет по вечерам, в ночь ропщет, и змеиный Днем раздается свист, душа ему вредит. Себе самой страшна, себя самой бежит. .   .   .   .   .   .   .   .   .   .   .   .   .   .   .   .   . Следит внимательный угрюмый соглядатай За теми, в чьих глазах нет ярости заклятой. Везде мушиный слух незримо стережет, Не выдаст ли души неосторожный рот. .   .   .   .   .   .   .   .   .   .   .   .   .   .   .   .   . И сотни городов с их лицемерным ликом Распалены резней, в неистовстве великом. Ночь та же потрясла и тем же город Мо [65]. Еще развлекся он, и вот его клеймо: Шестьсот утопленных, и с ними в общей груде Жен обесчещенных тела вздымают груди.  Необычайная, Луара тяжко бьет В подножье города: он тысячу шестьсот Кинжалом заколол и пачками связал их, И в Орлеане [66]все лежат в дворцовых залах. Мой утомленный дух приговоренных ряд Увидел: донага раздетые стоят. Так ждут они два дня, чтоб вражеская сила Их от голодных мук, убив, освободила. И вот на помощь им приходят мясники, С локтями голыми, убийства знатоки, Вооруженные ножами для скотины. И жертв четыреста легло, как труп единый. вернуться

47

 Варфоломеевская ночь — с 23 на 24 августа (день св. Варфоломея) 1572 г. Среди гражданских войн между католиками и протестантами бывали периоды перемирия и сближения. Для укрепления мира при французском дворе отпраздновали свадьбу гугенота принца Генриха Наваррского (будущего французского короля Генриха IV) с католичкой принцессой Маргаритой де Валуа, сестрой правившего короля Карла IX. Вскоре после этой свадьбы, среди продолжавшихся увеселений при дворе короля, ударили в набат, и в Париже, в пять часов утра, католики приступили к избиению гугенотов, с которыми еще накануне вместе участвовали в празднествах. Резня продолжалась несколько дней как в столице, так и по всей Франции.

В Париже погибло до двух тысяч гугенотов, в провинции — около тридцати тысяч. Варфоломеевская ночь получила название «парижской кровавой свадьбы». В изложениях этих событий обычно отмечается, что мать Карла IX, Екатерина Медичи, стремившаяся удержать власть в своих руках, ревниво желала сохранить влияние на своего молодого слабохарактерного и неуравновешенного сына. Сначала она опасалась Гизов, католических предводителей, но, когда к власти пришел гугенотский вождь, адмирал Колиньи, советов которого слушался король, Екатерина решила натравить католиков на гугенотов. По преданию, она старалась внушить Карлу, что гугеноты вступили в заговор против него, что их замыслы необходимо предупредить. Ее нашептывания вывели Карла из себя. «Вы хотите их истребить, — воскликнул он, — так пусть же истребят их всех»!

вернуться

48

 ...католики резали, топили и жгли протестантов-гугенотов. — Такого рода события происходили во Франции уже задолго до 1572 г. Один из первых погромов произошел в городке Васси за десять лет до Варфоломеевской ночи. Агриппа д’Обинье перечисляет в стихах побоища в Васси, Сансе, Ажане, Кагоре, Туре, Орлеане и других городах, называя предводителя католических фанатиков Шарля де Гиза «кровавым кардиналом», а город Санс, название которого означает по-французски рассудок, — «безрассудным»:

Кровавый кардинал со свитой иереев, Страшась, что голос жертв, их трепет и рыданье Из душ безжалостных исторгнет состраданье, — Как медным чудищем — лукавый Фаларид. Он медною трубой все вопли заглушит. Ты ж, безрассудный Санс, ты первый учишь Сену Жрать жертвы и жиреть, на водах строить стену, Мост новый воздвигать из груды этих тел. Здесь первый ряд из тех, кто первым полетел. Другие сброшены на них. Смерть удалая. Ты терла головы о головы; играя, Исследовала ты пронзенные тела: Вода ль входила в них, иль кровь из них текла? Но Тур затмил и Санс картиною позора. Здесь мчала и гнала неистовая свора, Звериною резней весь город осквернив. Ей ужаснулся бы и оснеженный скиф. Пылали небеса сияньем возмущенным, В них руку видели с кинжалом занесенным. Три сотни связанных и чуть живых, три дня Не евших ничего, из крепости, кляня. Толпа швырнула вон и тут же осудила: На берегу реки их, наконец, добила. Здесь в камень возгласы трагические бьют, Здесь за одно экю — ребенка продают. Была охвачена багрянцами пожара Когда-то светлая и чистая Луара, И Орлеан — сплошной пылающий дворец. Зажженный пламенем пылающих сердец! вернуться

49

 Во Франции инквизиция официально не существовала в эту эпоху... — Как мы уже упоминали, в XII веке инквизиции боролась на юге Франции, в Лангедоке, против «ереси» альбигойцев, получивших свое название от городка Альби. Постепенно подвергаясь ограничениям, инквизиция вскоре официально перестала существовать. Однако элементы ее мы находим в установлении «Огненных палат», в XVI веке (см. стр. 41 и прим. на стр. 204)

вернуться

50

 Ронсар, Пьер де (1524—1595) — французский поэт эпохи Возрождения. «Плеяда» поэтов, в которую, кроме него, входили дю Беллэ, Реми Бэлло, Жодэлль, Дора, Баиф и Понтюс де Тиар, стремилась обогатить французскую поэзию греческими и латинским формами. В эпоху, когда итальянская литература еще первенствовала в Европе, эти поэты, в особенности Ронсар и дю Беллэ, придали французскому языку нежность греческих идилликов и итальянских лириков. Их поэтику излагает трактат дю Беллэ «Защита и восхваление французского языка». Их работа оказала влияние и на поэтов XVIII и XIX веков, в частности на Андрэ Шенье, Теофиля Готье и Шарля Бодлера.

вернуться

51

 Охотник, птицелов, рыбарь манил обманом... — Резня гугенотов была приурочена ко времени празднеств в честь свадьбы Генриха Наваррского и Маргариты Валуа.

вернуться

52

 Либитина — италийская богиня смерти.

вернуться

53

 Сена разделяет Париж на две части: «правый» и «левый» берег.

вернуться

54

 Твоя добыча, мост... — В Париже, на Сене множество параллельных друг другу мостов.

вернуться

55

 Лувр — в то время королевский дворец в Париже, на берегу Сены.

вернуться

56

 Нерон — римский император I века н. э. По преданию, из желания полюбоваться величественным зрелищем, велел зажечь Рим и, глядя на пожар, играл на лире и сочинял стихи. Имя Нерона Агринпа д’Обинье дает Карлу IX, опять намекая на гибель гугенотов среди увеселений католиков.

вернуться

57

 Рим — в данном случае Франция.

вернуться

58

 Бар-ле-Дюк, Байонна, Блуа — старинные города во Франции.

вернуться

59

 Тюильри — Тюильрийский дворец и Париже. Был построен на месте черепичных заводов, отсюда его название (Tuileries).

вернуться

60

 Карл IX (1550—1574) — вступил на престол десяти лет от роду. За четырнадцать лет его царствования во Франции произошло четыре гражданских войны между католиками и гугенотами. Однако незадолго до Варфоломеевской ночи (1572 г.) он благосклонно относился к гугенотам и, приблизив к себе их вождя, адмирала Колиньи, как будто хотел последовать его совету начать войну против католической Испании, в союзе с Англией и другими протестантскими государствами. Агриппа д’Обинье изображает его страстным и жестоким охотником на зверей и охотником на людей: ему приписывалось личное участие в истреблении гугенотов в Варфоломеевскую ночь.

вернуться

61

 Двух принцев-пленников... — гугеноты Генрих Наваррский (впоследствии французский король Генрих IV) и Генрих I, принц Кондэ. Оба они отреклись от протестантства в пользу католичества, и это спасло их в Варфоломеевскую ночь. Впоследствии Генрих Наваррский отрекся от католичества и, став во главе гугенотов, долго безуспешно осаждал Париж, притязая на французскую корону. Наконец, он произнес знаменитую фразу: «Париж стоит мессы» и опять стал католиком, после чего был признан королем. Предания изображают его благодетелем народа, но история установила многие его тиранические поступки. Однако в отношении гугенотов он вел себя либерально: издал Нантский эдикт о веротерпимости (1598 г.).

вернуться

62

 Екатерине — смех: притворщица черства... — Екатерина Медичи (1519—1589), мать Карла IX, была регентшей, пока сын был малолетним. Эта католичка была так же равнодушна к религии, как гугенот Генрих Наваррский. Она всячески лавировала между католической и гугенотской партиями, боясь усиления и той и другой. Агрип-па д’Обинье дает ей такие эпитеты, как «сомнительная мать» и «сводница» своих сыновей.

вернуться

63

 Елизавете — скорбь... — Елизавета, жена Карла IX, дочь германского императора Максимилиана II, сочувствовавшего протестантам.

вернуться

64

 И совесть подлая владыку до кончины... — Карл IX умер через два года после Варфоломеевской ночи. Ему было всего двадцать четыре года.

вернуться

65

 Мо (Meaux) — старинный город к востоку от Парижа.

вернуться

66

 Орлеан — старинный город в центре Франции, на реке Луаре.