«Бывают дни опустошения…»

Бывают дни опустошения. Уходит влага бытия (Быть может, силу обновления Корням засохнувшим тая). Но пустотой душа испугана И, нищетой пристыжена, Глядит растерянно вокруг она, Ища забвения вина. В такие дни работой черною Займи ненужный долгий день, Отважный волею упорною Преодолев тоску и лень. Всё, что дневной потребой задано, Без рассуждений соверши, И тихо в ночь уйдет оправданный Бесплодный день твоей души. 24 июля 1939, Снегири

«Ночь. Еще не глубокая…»

Ночь. Еще не глубокая. Где-то лунная или звездная, (Город не знает — какая), С предвесенним дыханьем зимы Нежно морозным, С равниной снегов, еще не оттаявших, С уходящими в бледную мглу Пустынными далями. А у нас — в четырех стенах Ночь — покойник, в гроб замурованный — С потолком вместо неба, С духотой миллионов дыханий. И вместо ночного молчания — Тщета человеческих слов. 23 марта 1939. [Москва]

«Из моей тоски о природе…»

Из моей тоски о природе Сегодняшней ночью Расцвел чудесный сон. Какое буйное золото Небывало роскошных нив! … Ветряков недвижных крылья В синеве украйнского неба, Над рекой дремотные ивы, Аромат помятых трав… …Но вкрались в сон томленья О том, что нет переправы На тот блаженный берег За неширокой рекой… И сон улетел, и проснулась Душа в неизбывной тоске. 24 марта 1939, [Москва]

«В моем предутреннем томлении…»

В моем предутреннем томлении Я вижу долгий дикий лес, Угрюмых сосен разветвления На бледной хмурости небес, Вокруг лесов пустыню снежную И скорбь немую бытия, Оледенелую, безбрежную, Как эти мертвые края… 15 апреля 1939, [Москва]

«Мелкие брызги потока…»

Мелкие брызги потока, Несущего всех в Мальстрем. Голос железного рока, Далекий, забытый Эдем… 9 мая 1939

«…Да — это много: жить, дышать…»

…Да — это много: жить, дышать, Напевам иволги внимать, Глядеть на юную листву, На шелковистую траву, Следить за бегом облаков Между березовых стволов. Забыть пустых томлений зной. Вкусить вечерних дум покой И прошептать: Благословен Мой долгий в здешнем мире плен. 14 июня 1939, Снегири

«Море синее! Давно ты ждешь меня…»

Море синее! Давно ты ждешь меня. Обмелел, увы, мой ручеек. Медленно ползет он по равнине, Зарываясь в тину и песок. Но ему не перестали сниться Дальний твой простор и синева. И к тебе он каждый миг стремится, Двигаясь едва-едва. 16–22 октября 1939, Москва

«Пришла белокурая женщина…»

Пришла белокурая женщина Из Загорска (а был он Сергиев), В те далекие, скорбные дни, Как с бедной моею старицей, Точно в склепе живьем замурованы, Мы томились из года в год. Пришла белокурая женщина — Молодая, светлая, нежная — И в старость мою зачерствелую, Глухую, сухую, пыльную, Точно солнечный дождь пролился: Пахнуло весенней березкою, Незабудками сада заглохшего, Зубчатым бархатом елок Над зеркальным прудом Гефсимании. . Но есть у сердца кладбища, Которых не смеют касаться До дня воскресения мертвых Ни память, ни луч сознания. И только тоске покаянной, Костром негасимым совести Дано озарять те кладбища. 29 февраля 1940, Москва

«Косят, косят, убирают…»

Косят, косят, убирают Переспелые овсы. С утра до ночи сверкает Над полями взмах косы. Смерти колос не боится, Полон жизни торжеством… И послушной вереницей За снопами сноп ложится В легком нимбе золотом. 16 августа 1940, Снегири

«Ох, тошно мне, тошнехонько…»

М.В. Я<нушев>ской

Ох, тошно мне, тошнехонько, Томит меня кручинушка. Дымит моя лучинушка, Темно горит, темнехонько. В окошко непроглядная Глядится ночь ненастная. Головушка бессчастная, Не думай, не загадывай. Не жди сынка болезного: Судьба его опальная. Сторонка чужедальная, Дорога непроездная. Ой, нитка, нитка длинная, Запутанная, рваная… Придет ли весть желанная? — Молись Николе Зимнему, Затепли ему свечечку: Снегами степь оденется, Дорога забелеется, Придет от сына весточка. 15 октября 1940, Москва