«Не шумите, ветры, так приветно…»

Не шумите, ветры, так приветно. Я не здешний. Я от века странник. И со мной шептаться вам запретно. Из эдемов мира я изгнанник. Для меня нет отдыха и крова, Ни струи прохладного ручья Ни в пределах жребия земного, Ни в иных пространствах бытия. [1921]

Рассвет

Выплывают из пещеры Ночи Смутные предметы, лики дня. Недоверчиво знакомые их очи И нерадостно косятся на меня. Полупризрак, полутень былого, Я для них смущающий укор И намек, что тайн пути ночного Не уловит утренний их взор. Белизной синеющею двери Больно ранят сумрачный покой. Свет растет, но взор ему не верит, Взор души с полночной слился тьмой. Стук ножа в подпольной кухне гулок. Где-то льется переплеск ведра. Воз грохочет в дальнем переулке, День базарный — повезли дрова. Рынок жизни. Купля и продажа. Бой стяжаний. Жажда обмануть. Тихо шепчет сердце: «О, когда же На земле окончится мой путь». 18 октября 1921, Сергиев Посад

На тюремной прогулке

Опять мне идти по той же дорожке. Помоги мне, Господи, помоги… Пробей в тюремной стене окошко Иль нетерпенье мое сожги. Стеной у стены всё те же березы, За стеною, Господи, всё тот же плач, Наутро всё той же казни угрозы, Сторож немой и глухой палач. И желчь, и уксус трапезы тюремной, Перезвон оков, часовых шаги, Досуг мертвящий, труд подъяремный, Помоги мне, Господи, помоги! 10 ноября 1921, Сергиев Посад

«На этот синий купол в инее…»

На этот синий купол в инее И на морозный этот крест Туманы зимнего уныния Ползут с изгнаннических мест. Туманы дольние и слезные Со всех сторон плывут, плывут. И осенения березные Для них шатер тоски плетут. И льнут, и льнут воспоминания К багряно-тусклым кирпичам Всей подневольностью изгнания, Всей болью по родным краям. 2 декабря 1921, Сергиев Посад

«Ущербный месяц выплывает…»

Ущербный месяц выплывает Над белым саваном полей И тусклый медный свет роняет На половицы у дверей. Такой же, гаснущий и хмурый, К остывшей печке прислоня Свой лик, ущербный и понурый, Порой ты смотришь на меня. И жизнь моя тогда — гробница, Где на истертых письменах Неясно мертвый свет струится Воспоминания и сна. 21 декабря 1921, Сергиев Посад

«Ах, я не смею тосковать…»

Не мне роптать.

[Баратынский]

Ах, я не смею тосковать — Не мне роптать. Не мне роптать. Так милосерд Господь ко мне И в горних духа, и вовне. Так много света мне дано В мое убогое окно; Таких видений чудеса Мне посылают небеса; Такой великой красотой Земная жизнь передо мной Цвела и вновь цветет, Горит, сияет и поет… . Но в небе есть одна звезда, Чье имя — Нет. А было — Да. 17 мая 1923, Сергиев Посад

«Игрой моей любимой в детстве было…»

Игрой моей любимой в детстве было По черному пожарищу блуждать. В те дни вкруг нас пожаром истребило Домов десятков пять. И меж обугленных остатков пробираясь Когда-то крепкого жилья И запустенья видом наслаждаясь, Чего-то всё искала я. Казалось, здесь (не дома, за стенами, Под кровлею дав ящей потолка) Найдется то, что грезами и снами Обещано душе издалека. И находился пахнущий навозом С подкладкой розовой докучный шампиньон, Хрустальных бус рассыпанные слезы, Железный шип и медный шнур погон, Огромный ржавый гвоздь, стеклянные осколки И глиняной посуды черепки… Весь этот хлам я сохраняла долго, Залог чудес и след моей тоски. Тоски искателя сокровищ небывалых На обгорелых жизни пустырях… . И после их всю жизнь я собирала, И ныне чту обугленный их прах. 28 декабря 1923, Сергиев Посад

«Влачу, как змий влачит на чреве…»

Влачу, как змий влачит на чреве, Я в мире низменную плоть. Запретный плод на райском древе Высоко поместил Господь. Уж не взираю с вожделеньем На недоступную красу И нищее мое смиренье С глухим терпением несу. И, только в снах, раскинув крылья, Своей свободою горда, С низин, постылых и унылых, Я улетаю иногда. 19 августа 1927